Эпитафия андерсену музеон какая неточность
Перейти к содержимому

Эпитафия андерсену музеон какая неточность

  • автор:

Щербачев Ю. Еще одна сказка Андерсена Текст научной статьи по специальности «История и археология»

В этом номере в рубрике «Архив» републикуется статья историографа Юрия Николаевича Щербачёва (1851-1917/1920) «Еще одна сказка Андерсена», впервые напечатанная в журнале «Русское обозрение» в 1891 г. Статья посвящена новелле Х.-К. Андерсена «Книжка крестного» и представляет собой едва ли не первую в русской литературной критике попытку дать развернутый комментарий к произведению, адресованному детям.

i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Похожие темы научных работ по истории и археологии , автор научной работы —

Динамика в восприятии Х. К. Андерсена в Санкт-Петербурге, одном из самых андерсеновских городов мира
О феномене популярности сказок Х. К. Андерсена в России конца XIX — начала ХХ века
«Сальная свеча» Х. К. Андерсена: история одной сказки
Х. К. Андерсен и современность (по материалам автобиографической прозы писателя Х. К. Андерсена)

Тема Китая на уроках литературы в 5 классе: методические разработки к уроку по сказке Г. Х. Андерсена «Соловей»

i Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.
i Надоели баннеры? Вы всегда можете отключить рекламу.

Текст научной работы на тему «Щербачев Ю. Еще одна сказка Андерсена»

В этом номере в рубрике «Архив» републикуется статья историографа Юрия Николаевича Щербачёва (1851-1917/1920) «Еще одна сказка Андерсена», впервые напечатанная в журнале «Русское обозрение» в 1891 г. Статья посвящена новелле Х.-К. Андерсена «Книжка крестного» и представляет собой едва ли не первую в русской литературной критике попытку дать развернутый комментарий к произведению, адресованному детям.

Стоит сказать несколько слов о самой новелле Андерсена и о личности Ю. Н. Щербачёва, чтобы прояснить «ситуацию комментирования», которая, на первый взгляд, выглядит несколько случайной или даже внезапной на фоне отсутствия традиции комментирования детских текстов.

Впервые «Книжка крестного» («Gudfaders Billedbog») была опубликована в 1868 г. в январском номере журнала «Illustrated journal», затем включена в сборник «Сказки и истории» («Eventyr og Historier»), вышедший в Дании в 1874 г. Несмотря на то, что Щерба-чёв называет это произведение «сказкой», таковой «Книжка крестного» на самом деле не является, а относится к жанру «историй», близкому в современном понимании к тому, что можно было бы определить как «историческую новеллу». В «Книжке крестного» Андерсен бегло рисует историю Дании, начиная «из тьмы веков» — с сотворения земной тверди и появления первых людей на островах Датского архипелага — и заканчивая последними достижениями современной Андерсену эпохи — открытиями физика Х.-К. Эрстеда в области электричества и творчеством скульптора Б. Торвальдсена. Многовековая история родной страны излагается Андерсеном в непринужденном — иногда шутливом, иногда патетическом — стиле: в форме беседы старика-крестного с детьми, рассматривающими его альбом с картинками и вырезками. Разумеется, текст новеллы полон исторических реалий, которые без специального комментария непонятны не только ребенку, но и большинству взрослых читателей, однако сам Андерсен не снабдил «Книжку крестного» какими-либо примечаниями.

В России эта новелла не пользовалась большой популярностью (отчасти в связи со своей специфической тематикой) и редко входила

© Детские чтения. 2018. № 2 (014)

Иллюстрации Лоренца Фрёлиха к новелле Х.-К. Андресена «Альбом крестного»

в состав сборников избранных сказок Андерсена. Не исключено, что перевод «Книжки крестного», выполненный Ю. Н. Щербачё-вым и включенный им в свою статью в качестве приложения, является первым переводом этого текста на русский язык, т. к. перевод А. В. и П. Г. Ганзен появился позднее — в 1894 г.

Интерес к этой новелле Ю. Н. Щербачёва, который не был ни литературным критиком, ни педагогом, обусловливается, скорее, личными причинами и фактами его биографии. Ю. Н. Щерба-чёв, российский дворянин, тайный советник, в качестве сотрудника дипломатический миссии находился на службе в Копенгагене с 1883 по 1897 гг., и судя по всему, проникся искренним интересом к датской истории и культуре. Также увлекался Щербачёв историографией, генеалогией, биографическими изысканиями, чему посвятил ряд трудов: «Керстен Род, корсар Иоанна IV» (М., 1888); «Материалы по истории Древней России, хранящиеся в Копенгагене: 1326-1690 гг.» (М., 1893); «Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом: 1709-1711» (М., 1899); «Подписи царей Бориса Годунова и Алексея Михайловича» (М., 1894); «Приятели Пушкина Михаил Андреевич Щербинин и Петр Павлович Каверин» (М., 1912) и др. В этой связи становится понятным интерес Ю. Н. Щер-бачёва к новелле Андерсена, в которой историческое знание популяризуется для читателя-ребенка. Щербачёв высоко оценивает произведение Андерсена, отмечает, что оно кажется ему незаслуженно обойденным вниманием переводчиков, и довольно-таки безосновательно предполагает, что, «быть может, для датских детей эта своего рода «сокращенная датская история» дороже и понятнее остальных сказок Андерсена» [Щербачёв, 1891, с. 143].

В своей статье Щербачёв берется дать комментарий к событиям, описанным в новелле, и, ссылаясь на то, что «примечания в тексте утомительны, особенно в подобного рода литературном произведении» [Щербачёв, 1891, с. 143], в качестве предисловия к новелле пишет пространный обзор истории Дании. Далее в статье он размещает сам текст новеллы в собственном переводе, сопровождая его постраничным комментарием: по большей части это опять же исторический комментарий, но встречаются и попытки пояснить русскому читателю некоторые культурные датские реалии. Впрочем, ряд этих комментариев для современного читателя сам нуждается в пояснении: например, к упоминающемуся на страницах «Книжки крестного» охотничьему крику «Hallo, halloi, hallo!» Щербачёв дает пояснение «охотничий попрыск» [Щербачёв, 1891, с. 173], и только специалист может сказать, что слово «попрыск» является устаревшей формой от существительного «порсканье», которое в свою очередь является охотничьим термином, означающим крик, которым охотники побуждают собак взять след.

В дальнейшем к комментированию произведений Андерсена или каких-либо других текстов, адресованных детям, Ю. Н. Щер-бачёв не обращался, сосредоточив свое внимание на исторических и археографических трудах.

Andersen H. C. Gudfaders Billedbog // H. C. Andersen: Eventyr og Historier. URL: http://wayback-01.kb.dk/wayback/20101105080304/http://www2.kb.dk/elib/lit/dan/ andersen/eventyr.dsl/hcaev135.htm

Щербачёв Ю. Еще одна сказка Андерсена // Русское обозрение. 1891. № 5. С.143-180.

ЕЩЕ ОДНА СКАЗКА АНДЕРСЕНА

«Книжка крестного»1 из удачных сказок Андерсена, и если до сих пор она не была переведена с датского на другие языки, то, без сомнения, в виду ее исторического и притом «патриотического» содержания, рассчитанного более на местного читателя. Под видом истории Копенгагена Андерсен рисует в ней главные моменты датской истории вообще. Писана она в героическом духе, весьма образным языком, поговорками и прибаутками, часто одними намеками на исторические происшествия, хорошо известные в Дании каждому ребенку, и, быть может, для датских детей эта своего рода «сокращенная датская история» дороже и понятнее остальных сказок Андерсена, которые, к слову сказать, нередко слишком глубоки, да и слишком поэтичны для детского понимания. (Когда в гостях покойный Андерсен, окружив себя детьми, читал бывало вслух свои сказки, дети, говорят, видимо скучали, а сам он то и дело косился в сторону «старших», слушавших его издали с напряженным вниманием.)

Из того, чему «мы все учились понемногу», история чужих стран забывается нами как-то охотнее, легче и прежде всего остального, и чтобы сделать предлагаемую сказку доступною для недатского читателя, необходимо снабдить ее историческими комментариями. Но примечания в тексте утомительны, особенно в подобного рода литературном произведении, а потому постараемся, насколько возможно, сократить их число; с этою целью сгруппируем пояснения в один общий обзор тех событий, которых касается Андерсен,

и предпошлем его сказке в качестве предисловия.

В доисторическое время на месте теперешней Дании было одно море, с юга ограниченное германскими возвышенностями,

1 В переводе П. Г. и А. В. Ганзен «Альбом крестного» (Gudfaders Billedbog) (Здесь и далее примечания автора. — Прим. ред.)

с севера — Скандинавским полуостровом, и только простиравшиеся под водой мели намечали будущую Ютландию и Датские острова. Толстые льдины плыли к этим мелям от побережья Норвегии и заносили на них камни, сорвавшиеся с ее скалистых гор. Наконец мели поднялись над водой.

Так по свидетельству ученых явилась Дания. В сказке описывается образование подобным путем не всей страны, а лишь того островка, который — если не геометрически, то по своему значению — представляет центр нынешнего Копенгагена: на нем находятся Христианборгский дворец (от главного корпуса которого после пожара 1884 г. остались, впрочем, одни стены), арсенал, министерства, биржа, публичная библиотека, государственный архив, музей Торвальдсена и проч. Островок этот называется Б^БМт, то есть замковый или дворцовый островок. Здесь в VII в. роскильд-ский епископ Абсалон (впоследствии архиепископ Лундский) построил первый копенгагенский замок или крепость.

В датской летописи Копенгаген (Нойп), упоминается в первый раз под 1043 г. Саги и Саксон Граматик называют его «Купеческою гаванью» (КаиртаппаИойп). В 1168 г. Вальдемар Великий (1157— 1182) подарил его своему другу, названному епископу Абсалону (1128-1201). Этот знаменитый государственный муж и полководец был правою рукой короля, являлся предводителем в многочисленных походах против вендов, удачно сражался с ними на море и охранял от их разбоев Зеландию. Абсалон утвердил Копенгаген за Ро-скильдским епископатом.

При Христофоре I (1252-1259) добрые отношения между представителями местной церкви и светской властью сменились открытою враждой, длившеюся затем в течение семидесяти лет. Яков Эр-ландсен, назначенный архиепископом Лундским против воли этого короля, вступил с ним в ожесточенную борьбу. Христофор кончил тем, что приказал лишить своего противника свободы, но вскоре сам был отравлен соборным священником Арнфастом, которого Эрланд-сен вслед за этим назначил епископом в Орхус.

В половине XIV столетия Роскильдский епископат был вынужден уступить Копенгаген Вальдемару Аттердагу (1340-1375), славному королю-собирателю, который деньгами, оружием и хитростью возвратил Дании все утраченные ею прежде провинции. Особенно упорно боролся он с Ганзою и ее многочисленными союзниками, два раза, в 1362 г. и 1368 г., бравшими и разрушавшими Копенгаген. В 1428 г. город подвергся новому нападению со стороны ганзейцев, но был спасен благодаря энергии и распорядительности королевы

Филиппы, дочери английского короля Генриха IV и жены неспособного датского короля Эрика Померанского (1412-1439).

Постоянною резиденцией королей датских Копенгаген сделался только с 1443 г, в царствование Христофора Баварского (1439-1448).

Христиерн I (1448-1481) привез из Рима от папы Сикста IV разрешение открыть в Копенгагене университет. Однако при нем, по недостатку средств, в учреждении этом числилось всего три преподавателя. Говоря о Христиерне, нельзя не упомянуть, что он был настоящим великаном, значительно выше Петра Великого. (Любопытно, что рост обоих этих государей, равно как и некоторых других августейших особ, отмечен на одной из колонн Роскильдского собора.) При сыне Христиерна I, Хансе (1481-1513), между Московским государством и Данией завязались первые дипломатические сношения и был заключен союзный договор (1493). Иоанн III Васильевич сватал даже своего сына Василия дочери короля Ханса, Элисавете, но без успеха. Вскоре после этого сватовства она вышла замуж за курфирста Иоакима Бранденбургского. Впрочем, в Андер-сеновой сказке оговаривается только это последнее событие.

Начиная от Ханса и вплоть до наших времен, в хронологической таблице королей датских чередуются исключительно имена Христиана и Фредерика. Хансу наследует сын его Христиерн II (то же имя, что Христиан, но применяемое только к двум первым Христианам). Царствовал он всего десять лет, с 1513 по 1523 гг. Еще при жизни отца, будучи правителем Норвегии, Христиерн на одном вечере в Бергене познакомился с голландскою девушкой Дювеке (в буквальном переводе Голубка), и вскоре потом она стала его любовницей. По вступлении Христиерна на престол и даже по женитьбе его на четырнадцатилетней Изабелле австрийской (1515), сестре будущего императора Карла V, связь эта не прекратилась. Напрасны были представления и ходатайства иностранных посольств. Однако, спустя два года после его свадьбы, Дювеке внезапно умерла, поев вишен, присланных ей знатным датским придворным, Торбе-ном Оксе. Король, заподозривший преступление, добился смертной казни Торбена: когда королевский совет за недостатком улик оправдал обвиняемого, Христиерн, противно закону, назначил над ним суд из крестьян. Вообще, он правил самовластно, не стесняясь теми обязательствами, которые при воцарении выдал дворянству.

В 1520 г. Христиерн явил пример крайней жестокости. После долгих усилий он покорил отложившуюся Швецию. Держался один Стокгольм, но и тот сдался, когда король обещал всеобщую амнистию. Христиерн торжественно въехал в эту столицу, прожил

там около месяца, короновался шведским венцом, на коронационных празднествах был весьма милостив со шведскою знатью, — а четыре дня спустя казнил ее почти всю поголовно. 8 ноября 1520 г 94 дворянина и духовных лица были обезглавлены на Стокгольмской площади. Тех людей, которые при виде этого кровавого зрелища не могли удержаться от соболезнования и слез, забирали в круг, где производилась казнь, и тоже казнили. Затем мертвые тела в течение трех дней не убирались с площади. Прямым последствием такого зверства было новое восстание Швеции и окончательное ее отпадение от Дании.

Когда папа, узнав, что в числе казненных было два епископа, послал своего легата требовать объяснения у датского правительства, Христиерн свалил всю вину на бывшего своего любимца, архиепископа Лундского Дитриха Слагхёка, и 24 января 1522 г. всенародно сжег его в Копенгагене на «Старой площади» возле ратуши.

Однако мрачные стороны характера Христиерна II не должны заслонять от нас его качеств. Он был мудрым законодателем. Низшие сословия — горожане и крестьяне — любили его за стремление облегчить их судьбу, стремление, которым он на целые века опередил своих современников. Они сохранили память о нем в трогательной народной песне. Благородное сословие, напротив, ненавидело его, и ненависть эта была причиною его падения.

Движение началось в Ютландии. Тамошнее дворянство призвало на королевство дядю Христиерна по отцу, Фредерика. Хри-стиерн пал духом, покинул с женой и детьми Зеландию и отправился в Германию искать помощи против дяди. Тем временем Фредерик подступил под стены Копенгагена и после восьмимесячной осады принудил его к сдаче.

Фредерик (1523-1533) является родоначальником всех последующих датских королей. Заметим кстати, что те из них, о коих речь идет ниже, спускаются по прямой нисходящей линии, то есть сын наследует престол от отца. Почти до конца своего царствования Фредерик должен был защищаться против племянника. Много хлопот причинил ему доблестный воин и моряк, Сёрен Норбю, оставшийся верным Христиерну; он возмутил, между прочим, всю Сканию2.

Осенью 1531 г. сам Христиерн двинулся в Норвегию; однако на следующий год дела его пошли настолько плохо, что он скло-

2 Южная провинция теперешней Швеции. Интересно, что Христиерн II, бывший в хороших отношениях и частых ссылках с великим князем Василием Ивановичем, просил его принять к себе этого своего сподвижника в случае, если стесненный врагами он станет искать убежища в государстве Московском; великий князь действительно принял его, но потом долгое время не выпускал из Москвы.

нился на предложение начальника датского флота ехать в Копенгаген для личных переговоров с дядей. Но прямо с Копенгагенского рейда, несмотря на выданное Христиерну письменное заверение в личной свободе и безопасности, его отправили в Шлезвиг, в Зондербургский замок, где и заключили в тесную башню с глазу на глаз с карликом, вывезенным им из Норвегии. Тут он пробыл долгие годы. Насколько мне известно, в названном замке (теперь обращенном в казарму) до последнего времени показывали мраморный стол, на котором пленный король наметил будто бы круговой желобок, водя по краю его большим пальцем. Через 17 лет 68-летнего Христиерна перевели в Калунборг на Зеландию и предоставили ему большие удобства. Здесь он и скончался, пережив на 24 дня преемника Фредерика, Христиана III.

Но мы должны вернуться несколько назад. После ссылки племянника в Зондербург Фредерик жил недолго. По его смерти ютландское дворянство провозгласило королем сына его Христиана, но простой народ не забыл своего любимца Христиерна, и в Дании началась смута, продлившаяся целых три года. Зондербургский узник, без сомнения, не подозревал, что» происходит за стенами его темницы. В истории смута эта носит название Графской усобицы по выдающейся роли, которую играл в ней граф Христофор Ольденбургский, предводитель вмешавшихся в распрю любчан. Заняв Копенгаген, Христофор заставил жителей присягать отсутствующему Христиерну II, чем вызвал с одной стороны отпор дворянства, с другой — буйный восторг низших классов, сопровождавшийся насилиями и убийствами. Христиану III Копенгаген сдался лишь в 1536 г., после отчаянного сопротивления и выдержав годовую осаду. При этом короле (1533-1559) дворянство опять усилилось, простой народ был снова пригнетен, лютеранское исповедание признано государственной религией, а имущества католического духовенства конфискованы.

Христиану III наследовал Фредерик II (1559-1588), а Фредерику Христиан IV, знаменитейший из датских королей новой истории. Достойно внимания, что государя этого потомство оценило не по его успехам, а по личным качествам, т. к. за время долголетнего его царствования (1588-1648) Дания вследствие несчастного стечения обстоятельств из сильной и влиятельной державы стала второстепенным государством.

По легенде более поэтичной нежели точной, Христиан IV родился под кустом в чистом поле. Легенда эта, без сомнения, основана на постоянных разъездах его отца и матери. В действительности

он увидел свет в Фредериксборгском дворце. Между тем, рождение его было предсказано морскою царевной или ундиной одному крестьянину с острова Самсё. Это уже не легенда; по крайней мере, крестьянин этот не миф: в свое время он был допущен ко двору, называл морскую царевну «дамою» и довольно забавно описывал ее наружность и туалет. Оставляя в стороне другие более громкие дела Христиана, не входящие в рамки сказки, отметим, что он был, между прочим, великим зодчим и украсил Копенгаген многими зданиями весьма оригинальной архитектуры.

В 1644 г. в морском сражении против шведов престарелый король, лично предводительствовавший датским флотом, был тяжело ранен в голову и потерял глаз, но не оставил командования. Положенное на музыку Гартманном красивое стихотворение Эвальда, изображающее его в этой битве «у высокой мачты среди дыма и пламени», стало датским народным гимном. Одежды, в которых он сражался, хранятся как святыня в музее Розенборгского замка (им самим построенного). На них еще заметны побледневшие следы крови.

Однако отношение Христиана к знаменитому астроному Тихо Браге легло темным пятном на его царствование.

Тихо Браге принадлежал к знатному дворянскому роду. Полюбив астрономию первою любовью юности, он посвятил ей всю свою жизнь. Фредерик II, покровительствовавший его занятиям, отдал ему, между прочим, в ленное владение остров Вэн в Зунде (ныне принадлежащий Швеции), и Браге построил на нем красивый замок Ураниенборг, посвященный музе астрономии.

Впрочем, дворяне смотрели на вышедшего из их среды астронома с завистливым недоброжелательством и презрением: он интересовался не собаками, не лошадьми и не попойками, как они сами, а каким-то недворянским делом — звездами, солнцем, луной. При Фредерике II их сдерживало еще расположение к нему двора, но по вступлении на престол отрока Христиана они стали всячески притеснять Браге, и в конце концов сумели выжить его из Дании. Будучи уже за границей, он попробовал было обратиться с письмом к молодому королю, но недостойный ответ Христиана вынудил его навсегда распроститься с родиной. Вскоре он встретил самый милостивый прием у императора Рудольфа, который назначил ему широкое содержание.

В изгнании кроме ученых трудов Браге писал проникнутые чувством стихи, в коих жаловался на неблагодарность отвергнувшей

его Дании, и в то же время утешался мыслью, что повсюду над головой его распростерто звездное небо. Умер он в 1601 г.

От второго брака — морганатического — у Христиана IV было два сына3 и восемь дочерей. Одна из них, Элеонора Христина, прославилась своими несчастиями. Семи лет от роду она была помолвлена за датского дворянина Корфица Ульфельда, а пятнадцати вышла за него замуж. Это был человек, одаренный редкими способностями, но в то же время крайний эгоист, лишенный даже всякого патриотического чувства. Миросозерцание его отчасти выражается в написанной им где-то фразе, факсимиле которой можно встретить в руководствах о почерках: «tout le monde est une farce»4. При Христиане IV — будучи зятем короля — он быстро достиг власти и, воспользовавшись ею, нажил себе огромное состояние. В следующее царствование (Фредерика III) частью интриги врагов, частью ненависть молодой королевы Софии Амалии к его жене, Элеоноре, побудили его сначала бежать из Дании, а затем явиться в прямом смысле изменником своему отечеству: мстя датскому правительству за конфискацию бесчисленных его богатств, он не только принял участие в победоносной войне Швеции против Дании, но и сам, в качестве шведского уполномоченного, заключал унизительный для Дании мир в Роскильде. — Потом Ульфельд не ужился и со шведами. Заподозренный ими в тайных кознях, он имел неосторожность бежать из Мальмё в Копенгаген. Здесь его тотчас схватили и вместе с женой отправили в заточение на Борнгольм, однако через полтора года выпустили с условием, чтоб он навсегда поселился в одном из своих имений. Но Уль-фельд не мог сидеть спокойно: отпросившись за границу на воды, он, вместо того чтобы лечиться, стал разъезжать по европейским дворам и интриговать против Фредерика III. Когда об этом узнали в Копенгагене, его заглазно приговорили к смертной казни; приговор, за его отсутствием, привели в исполнение над деревянным болваном, дом его разрушили до основания, а на образовавшейся площади поставили ему позорный памятник (уничтоженный в 1842 г.). Не довольствуясь этим, датское правительство оценило его голову, обещав тому, кто доставит его живым, 20 000 риксдале-ров, а тому, кто привезет его труп — 10 000. После этого Ульфельд жил недолго: скрываясь от преследования убийц, он еще несколько

3 В том числе граф Вальдемар, жених царевны Ирины Михайловны Романовой, которого наши историки ошибочно называют принцем.

4 «Все это шутка» (франц.).

месяцев проскитался на чужбине, и в феврале 1664 г. умер в лодке на Рейне; сыновья тайно зарыли его где-то на берегу, под деревом.

Между тем, уже в 1663 г. Элеонора была обязательно выдана английским двором датскому. В сущности, вина ее заключалась разве в том, что она всегда и везде делила участь своего мужа. Тем не менее датское правительство заключило ее в одну из дворцовых темниц, так называемую Голубую Башню. Тут бедная женщина просидела 22 года (1663-1685), испытывая всевозможные лишения: свечей ей не выдавали, в помещении ее печь не имела дымовой трубы и т. п. На свободу она выпущена лишь Христианом V, после смерти непримиримого ее врага, королевы Софии Амалии, — Христиан подарил ей имение и назначил пенсию.

Говоря об измене Ульфельда, мы коснулись несчастной для Дании войны со Швецией. В ту войну Карлу Густаву шведскому помогала сама природа. Благодаря сильной стуже он мог со всем своим войском пройти по льду через шесть проливов и таким образом покорил чуть не все датские острова. В Роскильде (28 февраля 1658 г) заключен мир, весьма выгодный для Швеции. Но Карл Густав остался недоволен. Он жалел, что упустил случай окончательно уничтожить Данию, и через несколько месяцев опять начал с нею войну, однако в этот раз не имел прежнего успеха: датчане то здесь, то там одерживали перевес и храбро отстояли Копенгаген, отбив знаменитый приступ в ночь на 11 февраля (1659 г.), когда шведы нарядились в белое, чтобы по снегу незаметно подкрасться к городским укреплениям. По новому миру, подписанному в Копенгагене 27 мая 1660 г., Дании были возвращены некоторые из местностей, утраченных ею в прошлую войну (Борнгольм, Трондьем).

Обязанный славною защитой столицы преимущественно горожанам, Фредерик III даровал им известные привилегии, а они со своей стороны отплатили ему за это новою услугой.

С Христофора II (1320) датские короли стали выдавать дворянству и духовенству, со введения же реформации — одному дворянству, особую запись, которою ограничивали свою власть. С каждым новым царствованием уступки королей в этом смысле становились все значительнее. Наконец последняя запись, выданная Фредериком III, была почти равносильна полному отказу короля от власти в пользу дворянства (над этим документом особенно потрудился Корфиц Ульфельд). Между тем, дворяне заботились только о личных своих выгодах и, несмотря на бедственное состояние края, отказывались нести какие бы то ни было общие государствен-

ные тягости. В виду такого равнодушия дворянства к отечественным интересам, горожане вслед за шведскими войнами заключили союз с протестантским духовенством и весьма последовательно и искусно добились провозглашения Фредерика III наследственным и самодержавным королем (1660-1661). Запись его — в копии (оригинала уже не нашли), — была торжественно уничтожена. После того самодержавие в Дании длилось 188 лет.

Христиан V (1670-1699), король слабый и преданный удовольствиям, старался во всем подражать Людовику XIV. Войны его со Швецией и Францией разорили страну. Потомству известны, однако, его законы, над составлением которых трудился знаменитый Шумахер-Гриффенфельд, впоследствии без вины сосланный в пожизненную ссылку вследствие происков новой знати из немецких проходимцев, которою окружил себя этот король.

Фредерик IV (1699-1730), союзник Петра Великого в борьбе с Карлом Х11, увековечил свое имя мудрым правлением и победами своего флота. Из «морских героев» его времени, называемых в сказке, отметим здесь одного, а именно Ивара Витфельда, погибшего славной смертью в Кёгской бухте, в морском сражении со шведами (4 октября 1710 г.). Шведский флот напал на датский в то время, как последний стоял тут на якоре. Корабль Данеброг, предводимый Витфельдом, стоя крайним, более других подвергался действию неприятельских снарядов, но храбро отстреливался. Наконец судно загорелось; пожар разрастался, несмотря на усилия тушивших. Витфельд мог бы спасти себя и многочисленную команду (700 человек), обрубив якорный канат и предоставив ветру выбросить корабль на берег, но этим он подверг бы опасности остальной флот — и бесстрашный моряк остался на месте лицом к лицу с неизбежной смертью. Он участил огонь по неприятелю и продолжал наносить ему вред до того самого мгновения, как Данеброг взорвало на воздух. Года три тому назад на живописной Lange Linie, любимой прогулке копенгагенцев по морскому берегу, в память Ивара Витфельда воздвигнута стройная колонна с ангелом наверху; подножие ее убрано цельными и сломанными пушками с Данеброга, вытащенными со дна Кёгской бухты.

При Фредерике IV в 1711 г. Данию посетила чума, а в 1728 г. сгорел Копенгаген.

Христиан VI (1730-1746), один из самых непопулярных датских государей, окружил себя особенною пышностью, стал недоступен для простого народа, более чем который-нибудь из прежних

королей оказывал покровительство немцам и наложил на все свое правление печать ханжества. В его время датский Мольер — Хольберг (1684-1754), автор многочисленных сатирических комедий, прекратил свою литературную деятельность и возобновил ее лишь в следующее царствование.

Фредерик V (1746-1766) был прямой противоположностью отца. Доступный, обходительный, веселый, он сразу сумел расположить к себе свой народ, одинаково полюбивший и жену его Луизу, бывшую принцессу английскую. Он отменил разные строгие и стеснительные меры, внушенные его отцу духовенством.

Христиан VII (1766-1808), через несколько месяцев по вступлении своем на престол, женился на сестре короля английского Георга III, принцессе Каролине Матильде. Молодым было — ему 17, ей 15 лет. Предрасположенный к душевной болезни, которая развивалась весьма быстро, юный король вел самую неправильную жизнь. Уже в течение первых двух лет его царствования постоянно сменявшиеся любимцы, один легкомысленнее другого, успели втянуть его в разврат и отдалить от супруги. В 1768 г., во время путешествия по Европе, Христиан VII приблизил к себе одного альтонского врача, талантливого, но крайне честолюбивого немца Струензе, который вскоре приобрел на него огромное влияние и через два года стал неограниченным правителем Дании. Но всемогущество его продлилось всего 18 месяцев. Он возбудил к себе всеобщую ненависть презрением к языку и обычаям страны, — его свергли, обвинили в преступной связи с королевой и четвертовали на одном из копенгагенских выгонов. А королеву развели с королем и отправили в Цэлль в Ганновер, где после трех лет тихой жизни, посвященной благотворительности, она умерла в расцвете молодости — 24 лет от роду.

Еще задолго до смерти слабоумного отца 16-летний Фредерик (VI) принял бразды правления. Крестьянское сословие в Дании обязано ему своим освобождением от крепостной зависимости (1788). В память этого события на одной из городских окраин поставлен так называемый «столп свободы» — Frihedsstötte, — первый камень которого заложен самим наследным принцем. Главными его сотрудниками в деле введения этой реформы были министр иностранных дел Бернсторф, юрист Колбьёрнсен и академик граф Ревентло.

В 1801 г. Дания присоединилась было к направленному против Англии вооруженному нейтралитету, однако английский флот под начальством адмиралов Паркера и Нельсона принудил ее отказаться от союза с европейскими державами. Собственно, дело решила битва (2 апреля того же года) между английским флотом

и линией старых неподвижных датских судов, расставленных на копенгагенском рейде, но, по правде сказать, в битве этой англичан нельзя считать победителями: датчане дрались так упорно и причинили неприятелю столько вреда, что Нельсон первый послал к ним парламентера предложить перемирие.

В 1808 г., руководствуясь единственно опасением, как бы Дания не примкнула к континентальной системе, провозглашенной Наполеоном, Англия снова послала свой флот к Копенгагену, в этот раз впрочем тайно, без объявления войны. Неожиданно окружив город — с моря судами, с суши десантом — англичане потребовали выдачи датского флота. В ответ на отказ последовала трехдневная бомбардировка Копенгагена, от которой сгорело 350 домов. Все датские силы, находившиеся в то время в Голштинии, были отрезаны от Зеландии английскими крейсерами. Датчане поневоле подчинились, и английский флот ушел, уводя с собою «военную

добычу» — 38 линейных кораблей и фрегатов.

В развитии хода исторических происшествий сказка далее не идет, в виду чего и мы кончаем на этом нашу вступительную заметку. Теперь пусть рассказывает сам Андерсен. Но прежде еще маленькая оговорка.

Ни одна его сказка так мало не поддается переводу, и ни одна так много не теряет в переводе, как настоящая. Об особенностях ее языка я уже говорил. Что же касается характера повествования, то в ней как будто нет ни синтаксической, ни логической, ни даже исторической последовательности; порой не только отдельные картины, но и рядом стоящие мысли либо вовсе между собою не связаны, либо связаны одним каким-нибудь словом или игрою слов. И все-таки в общем рассказ у датского поэта является замечательно плавным, стройным и красивым; если же читатель не найдет этих достоинств в русском переводе, то конечно должен поставить это в вину переводчику, а не автору.

Крестный знал много всяких сказок, длинных и коротких, и умел вырезывать из журнала картинки, да и сам был мастер их рисовать. Когда приближалось Рождество, он доставал из ящика новую тетрадь с белыми листами и принимался оклеивать ее рисунками, вырезанными из книг и иллюстраций; если же для задуманной сказки картинок не хватало, он рисовал их сам. Не одну

такую тетрадку получил я от него в подарок, когда был ребенком. Самая удачная относилась по времени «к тому знаменательному году, когда в Копенгагене газ заменил старые ворванные фонари». Об этом событии упоминалось на первой ее странице.

«Эту книжку надо хорошенько беречь, — говорили отец и мать, — вынимать ее следовало бы только при гостях».

Но сам крестный написал на переплете:

Рви сколько хочешь, дружок, не беда, Лишь бы тетрадь не попала куда.

Более всего любил я, когда крестный сам показывал свою книжку: он читал из нее стихи и прозу, многое добавлял из головы, и тогда истории его становились настоящей историей.

На первой странице, посредине, находился вырезанный из «Летучей Почты»5 вид Копенгагена с Круглою Башней и церковью Богоматери, слева было наклеено изображение старого фонаря — на нем стояло ворвань, справа уличная канделябра — с надписью газ.

«Это афиша, пролог, — говорил крестный. — Из моей сказки и то могла бы выйти прекрасная драма под заглавием «Ворвань и газ» или «Житье-бытье Копенгагена», только как разыграть ее, а заглавие отличное. »

На самом низу страницы еще маленькая картинка, впрочем без моих пояснений понять ее не так-то легко. Это НеШеБ1 — конь трехногий6. Ему бы собственно должно появиться в конце книжки, но он забежал вперед, чтобы предупредить, что ни начало ее, ни середина, ни конец никуда не годятся, и что сам он, если бы сумел, написал бы лучше. Днем конь трехногий ходит на привязи по газетным столбцам, ночью же, вырвавшись на свободу, становится за дверью поэта и ржет ему, что он сейчас умрет. Однако поэт от этого не умирает, если только в нем теплится настоящая жизнь. Конь трехногий — почти всегда жалкое существо: не знает он, к какому делу себя пристроить, не умеет зарабатывать насущный хлеб и питается только тем, что бродит кругом, да ржет на ветер. Я уверен, что ему моя книжка совсем не нравится, но из этого еще ничего не следует, и, быть может, бумага, из которой она сшита, не пропала даром.

Вот тебе первая страница книжки — пролог.

5 Старинный датский иллюстрированный журнал, более несуществующий.

6 НеШе81 — создание народной фантазии, ночной оборотень в образе лошади о трех ногах, обыкновенно пророчествующий смерть. В данном случае автор, конечно, намекает на других оборотней.

Старые ворванные фонари были зажжены в последний раз; газ, только что проведенный в Копенгаген, сиял так ярко, что они совсем исчезали в его блеске.

— Весь тот вечер я пробродил по городу, — рассказывал крестный, — взад и вперед ходили любопытные, высыпавшие посмотреть на старое и на новое освещение; много было народу! — и вдвое больше ног, чем голов. Печально стояли уличные сторожа: они думали о том, что пожалуй и их когда-нибудь упразднят, подобно ворванным фонарям7. А фонари, не смея думать о будущем, мечтали о давно прошедшем. Многое, многое вспоминалось им из области глухих вечеров и темных ночей. Я прислонился к одному фонарному столбу: ворвань шипела, светильня трещала, и я понял, что говорит фонарь. Слушай.

«Мы делали, что умели, — говорил он. — Мы удовлетворяли потребностям нашего времени, светили людям на радость и на горе. Мы пережили много важных событий, мы были, так сказать, ночными глазами Копенгагена. Пускай теперь нас отчисляют и заменяют по должности новым освещением. Но никому неизвестно, сколько лет ему в свою очередь придется светить и какие дела суждено освещать. Правда, новое пламя блестит ярче нас — стариков, но что ж тут мудреного при сложении газового канделябра, при огромных его связях и при взаимной поддержке. От канделябр во все стороны идут трубы, так что газовые рожки могут запасаться силами и в городе и за городом. Мы же, ворванные фонари, светимся собственными средствами — тем, что в нас самих есть, а не по протекции родственников. Сами мы и предки наши светили Копенгагену с незапамятных времен. Сегодня мы светим в последний раз, как бы в задней шеренге за вами, лучезарные сотоварищи, но мы не будем ни дуться на вас, ни завидовать вам; напротив, уступим вам наше место добродушно и весело, как старые часовые, сменяемые молодыми драбантами, мундир которых наряднее ихнего. Хотите, мы расскажем вам, что видел и пережил наш род, начиная с пра-пра-перепрадедушки-фонаря и кончая нами — то есть всю историю Копенгагена? Желаем и вам с вашими потомками вплоть до последнего газового канделябра включительно мочь рассказать — в тот день, когда вас упразднят подобно нам — о таких же важных прожитых вами событиях. А что вас упразднят — с этим

7 С тех пор их действительно давно упразднили.

помиритесь: люди, конечно, откроют более яркое освещение, чем газовое. Я слышал от одного проходившего студента, что уже потолко-вывают о том, как бы заставить гореть морскую воду». — При этих словах в фонаре затрещал фитиль, как будто в него уже на самом деле всочилась вода.

Все это крестный выслушал со вниманием, раскинул умом и нашел, что мысль старого фонаря — рассказать в тот переходный от ворвани к газу вечер всю историю Копенгагена — в сущности, прекрасная мысль.

— А прекрасной мысли упускать не следует, — продолжал крестный, — я не откладывая воспользовался ею, пошел домой и изготовил тебе эту книжку, где, впрочем, говорится и о таких событиях, которых не могут помнить ворванные фонари.

Вот моя книжка, вот моя быль:

«Ж итье — бытье Копенгагена»

Как видишь, начинается она черным листком, — непроницаемым доисторическим мраком.

i Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

— Перевернем на страницу, — сказал крестный.

Видишь картинку? — Одно бурное море, ветер дует с северо-востока и гонит по волнам толстые льдины. На них путешествуют каменные глыбы, с грохотом скатившиеся на лед с норвежских утесов. Ветер гонит их на юг, он хочет показать германским горам образчики норвежской почвы. Флот льдин уже в Зунде, у берегов Зеландии, где теперь Копенгаген. Но в то время никакого Копенгагена не было, лишь обширные песчаные мели расстилались под водой; на одну из них набежали льдины с обломками скал, весь ледяной флот остановился, и ветер уже не в силах сдунуть его с места. Это приводит его в ярость, он проклинает мель, называет ее «воровскою мелью» и дает зарок, что если она хоть на вершок подымется из воды, на ней появятся воры и разбойники, воздвигнутся колеса и дыбы. Но пока он так бранится, проглядывает солнце, и лазурные кроткие духи, дети света, качаясь и колеблясь на солнечных лучах, заводят над дышащими холодом льдинами воздушную пляску, от которой лед быстро тает, причем камни погружаются на песчаное дно.

«Эх вы, сброд солнечных козявок, — свистит норд-ост, — что ж это по-товарищески, по-родственному? Я же вам это припомню! Проклинаю вас всех до единой!»

«А мы благословляем — благословляем эту мель, — поют дети света. — Она подымется из воды, мы будем охранять ее, и на ней воцарятся истина, добро и красота».

«Чепуха!» — шумит ветер.

— Видишь ли, — заметил крестный, — обо всем этом фонари не могли бы тебе рассказать, а я могу: для истории же Копенгагена

это будет иметь важное значение.

Переворачиваю еще страницу.

Годы протекли, песчаная мель поднялась, и на первый высунувшийся камень села морская птица, — она-то и представлена на этой картинке.

Прошло еще много лет. Море выбрасывало на песок сонную рыбу, на берегу вырастал приморский бурьян, увядал, гнил и удобрял собою почву, многочисленные породы трав покрыли бывшую мель, — она стала зеленым островком. Сюда высаживались викинги, творили между собою суд Божий и бились не на живот, а на смерть. Близь островка против Зеландии была хорошая якорная стоянка.

Вот рыбаки зажгли первый ворванный светильник: я полагаю, что они пекли на нем рыбу; а рыбы было здесь много. Сельдь проходила через Зунд такими стаями, что над ними трудно было провести лодку. В воде, казалось, трепетали зарницы, морская глубь горела северным сиянием. На Зунде богатели от рыбных промыслов. Зеландский берег покрывался домами с дубовыми срубами и лубяными крышами. Лесу для стройки было довольно. В гавань заходили корабли. Ворванный фонарь колебался в снастях, а норд-ост распевал свою унылую песню. Если мерцал огонек на «Воровском Острове»8, это был воровской огонек: при свете его контрабандисты и воры вершили свои дела.

«Там вскоре процветет напророченное мною зло, — свистит ветер, — там вскоре вырастет дерево, плоды которого я буду отрясать».

— Вот оно, это дерево, — сказал крестный, — взгляни — то виселица на Воровском Островке. На железных цепях висят разбойники и убийцы, точь-в-точь как висели тогда. Ветер дует так сильно, что длинные скелеты гремят костями, как будто стучат зубами от холода, а месяц радостно светит на них с небес, словно озаряет какой-нибудь бал в лесу.

8 В то время островок собственно назывался «Воровским мысом» (Туу8па8).

Солнце тоже радостно сияет, под его влиянием качающиеся скелеты мало-помалу распадаются в прах, и дети света, колеблясь на солнечных лучах, поют: «Будет по-нашему, будет по-нашему, со временем на островке станет хорошо, — пышно расцветет на нем красота!»

«Бабье вранье!» — ворчит норд-ост.

— Перевернем еще лист, — продолжал крестный.

В Роскильде звонят в колокола. Живет там епископ Абсалон. Умеет он и Библию читать, и мечом владеет искусно. Сильна его власть, сильна в нем и воля. Он решил оградить предприимчивых зеландских рыбаков, местечко которых на берегу Зунда разрослось в ярмарочный город. Вот он велит окропить Воровской Островок святою водой, чтоб освятить обесчещенную землю. На островке каменщики и плотники принимаются за дело. По воле епископа воздвигается здание, и по мере того как оно растет, солнечные лучи покрывают его кирпичные стены поцелуями.

«Акселев дом» готов9.

Леса выше, — Чуден, страшен Его башен

Мрачный вид, «С места сдвину,

Так грозит Злой норд-ост, В трубах воет Снегом кроет. Гордый замок все ж стоит Во весь рост.

А против него расположился «НаШ», «гавань купцов»,

Клетка царевны морской, возведенная В зелени рощ у блестящих озер.

Приезжают туда чужеземцы и закупают обильные уловы рыбы; строятся лавки и дома с пузырем в окнах — стекло еще слишком дорого; появляется пакгауз с кровлею щипцом10 и с подъемным воро-

9 Аксель, другое более популярное имя епископа Абсалона.

10 То есть лишь на два ската — старинная европейская архитектура.

Иллюстрации Лоренца Фрёлиха к новелле Х.-К. Андресена «Альбом крестного»

том. В лавках сидят приказчики, старые холостяки, не имеющие права жениться, и торгуют имбирем да перцем11.

Норд-ост гуляет по улицам и переулкам, взметает пыль на воздух, кое-где по дороге снесет соломенную крышу. Вдоль уличных канав бродят коровы и поросята.

«Берегись, сторонись! — шумит ветер, — иду свистеть между домов, иду завывать кругом Акселева дома. Я не ошибся в предсказании: Акселев дом люди уже зовут «замком пыток» на Воровском Островке».

И крестный показал мне в своей книжке «Замок Пыток», нарисованный им самим. Круговая стена его была часто усажена кольями, а на каждом из них торчала голова морского разбойника и щерила зубы.

— Это сущая правда, — заметил крестный, — а такие примеры в пользу и в назидание.

Однажды в своей купальне епископ Абсалон сквозь тонкую ее переборку услышал, что к острову подошли разбойники. Мигом выскочил он из купальни, прыгнул в ладью, затрубил в рог. Сбежались люди, разбойники обратили тыл, гребут, что есть мочи. Вдогонку за ними летят стрелы, иные вонзаются в их руки, но им некогда вырывать их. Всех перехватал епископ живьем и всем им отрубил головы, которые затем вздел на стену замка.

Норд-ост, надув щеки, веет непогодой.

11 Непереводимая игра слов. Уполномоченные или приказчики Ганзейских городов в Копенгагене, для пользы торгового дела, принимали на себя обязательство не вступать в брак. Отсюда датское слово Pebersvend — холостяк (в буквальном смысле перечный приказчик).

«Здесь я улягусь, — говорит он, — здесь буду отдыхать и любоваться этим сборищем удалых голов».

Но отдыхает он часы, дует же по целым суткам, — и годы проходят за годами.

На башню замка взошел сторож и смотрит во все стороны, смотрит на восток, на запад, на юг и на север.

— Гляди сюда на картинку! — сказал крестный, — его-то ты видишь, но что он видит, о том уже мне придется тебе рассказать.

От стен замка пыток до самой Кёгской Бухты расстилается синее море. Широк судоходный простор, охватывающий зеландские берега! На суше, отделенный полем от больших сел Серрицлева и Солбьерга, все шире и шире разрастается новый город, с домами, построенными наполовину из камня, наполовину из леса. Есть в нем особые переулки для башмачников и для живодеров, для продавцов пряностей и для пивных торговцев. В городе базарная площадь и цеховое правление, а у самого берега, где сперва был островок, стоит великолепная церковь Св. Николая. Колокольня ее и шпиц исполинских размеров отражаются в светлой воде12. Неподалеку церковь Богоматери13, где за обедней поются молитвы, где благоухают курения и теплятся восковые свечи. «Купеческая гавань» стала епископским городом. Правят им роскильд-ские владыки.

В Акселевом доме живет епископ Эрландсен. На его кухне повара пекут и жарят, в горницах разливанное море вина и пива, гудят волынки, гремят литавры, горят лампады и восковые свечи, и замок сияет как будто светоч для всей страны. Норд-ост дует на его башню и стены, но они стоят себе как ни в чем не бывало. Дует он на западные укрепления города, на старую ограду из одних пластин, но и она держится крепко. За нею в поле стоит датский король Христофор I. Разбитый бунтовщиками при Скельскёре, он пришел искать убежища в епископовом городе.

«Уходи, уходи! — шумит ветер, повторяя слова епископа. — Городские ворота для тебя заперты.»

12 В былое время одна из великолепнейших церквей Копенгагена. После пожара 1795 г. от нее осталась одна колокольня и то без крыши и шпица.

13 Известная Ргиекике, в позднейшее время украшенная изваяниями Торвальд-сена; снаружи на фронтоне находится его «Проповедь Иоанна Крестителя», а внутри Христос и двенадцать Апостолов.

Смута, тяжелые дни безначалия; на замковой башне развевается голштинское знамя. В Дании печаль и воздыхание, междоусобица и «черная смерть». Непроглядная ночь царит над Копенгагеном. Но вскоре снова встает день, воцаряется Аттердаг. 14 Город епископа становится королевским городом. Улицы узки, высоко поднялись островерхие коньки его домов; есть в нем сторожа, есть ратуша, есть и каменная виселица у Западных ворот. На той виселице загородный житель не смеет быть повешенным, только природный гражданин Копенгагена имеет право на такой высокий почет, только он может на ней покачиваться и глядеть с ее высоты на Кёге и на Кёгских кур15.

«Прекрасная виселица! — говорит норд-ост, — красота процветает», — и он принимается гудеть и шуметь пуще прежнего.

Другой ветер приносит из Германии бедствия и разорение. Пришли ганзейцы, богатые купцы из Ростока, Любека и Бремена. Они оставили свои склады и прилавки. Им мало золотого гуся с Валь-демаровой башни16, они хотят распоряжаться хозяевами в самой столице датского короля. Приходят они с военными судами и застают датчан врасплох. К тому же, королю Эрику нет охоты воевать с немецкою родней; она многочисленна и сильна, — и, проскакав через Западные ворота, он бежит со своею свитой в Сорё, на берега тихого озера, в зеленую сень лесов, где раздаются песни любви и звон чаш.

Но в Копенгагене еще бьется одно царственное сердце. Гляди сюда на картинку: видишь эту изящную нежную молодую женщину с льняными локонами и синими, как море, глазами? То датская королева Филиппа, родом принцесса английская. Она осталась в смятенном городе, где граждане, потеряв голову, мечутся по тесным улицам и переулкам, застроенным сараями, лавками и крутыми наружными лестницами домов. Королева смела и бесстрашна, как мужчина: она созывает горожан и крестьян, ободряет их, вселяет

14 Опять непереводимая игра слов. Само имя Аттердаг—прозвище Вальдемара III (1340-1375). Значит буквально снова день (atter Dag); произошло оно от любимой поговорки этого короля: «Завтра снова будет день» — то есть не следует спешить и поступать опрометчиво.

15 В Дании детям показывают «кёгских кур» подобно тому, как у нас показывают им «Москву», то есть приподымают их обеими руками за голову.

16 «Вальдемарова башня» находится на юге Зеландии близ города Вординборга. Вальдемар в насмешку над ганзейцами выставил на ней в виде флюгера золотого гуся (Hanse — Gans). Гусь этот, по преданию, был впоследствии украден ганзейцами.

в них мужество; суда оснащаются, ратные люди спешат на укрепления, единороги палят. Сверкает пламя, клубится дым. И вот в сердца точно проникло солнечное сияние, взоры светятся торжеством победы. Господь не покинул Дании! Слава королеве Филиппе. Тут она представлена в хижине, тут — в замке, тут — в королевском дворце, всюду она ухаживает за больными и за ранеными. Я вырезал венок и наклеил его вокруг ее изображения. Слава, вечная слава королеве Филиппе!

— Перенесемся чрез много лет, — продолжал крестный, — вместе с Копенгагеном, конечно.

Король Христиерн I вернулся из Рима, его благословил папа и по всему долгому пути встречали приветствиями и почестями. Вернувшись, он строит здание из «обожженного камня». Там будет процветать наука — на латинском языке. Всякому открыт сюда доступ. Оторвавшись от плуга или оставив ремесленное заведение, сын бедняка может тоже учиться, милостыней пробираясь в люди; он может стяжать широкий черный плащ студента и петь перед дверями горожан.

Возле самого храма науки, где все по-латыни, стоит небольшой домик, в котором царит датский дух, датский язык и датские нравы, к завтраку подается пивной суп, и обедают в 10 часов утра. Сквозь стекла маленьких оконниц солнце освещает буфет и книжный шкаф. В шкафу хранятся сокровища датской письменности: Rosenkrand, Божественные комедии Миккелъса, Врачебник Генриха Гарпенстренга и рифмованная летопись Дании отца Нильса из Сорё. «Всякий образованный человек должен прочесть эти книги», — говорит хозяин домика, и, благодаря ему, они распространяются в Дании. То первый датский типограф, голландец Гот-фред фан-Гемен: он упражняется в «чернокнижии» — в благословенном искусстве книгопечатания.

Книги попадают и в королевский дворец и в хижину бедняка, пословицы и песни увековечиваются.

Чего человек в печали и в радости не решается высказать прямо, о том иносказательно, но для всех понятно, поет птица народной песни. Свободно и неудержимо носится она по белу свету, влетает в дом простолюдина и в рыцарские палаты, соколом клекочет на руке рыцарской дочери, или в подвале замка попискивает мышкой для заключенного поселянина.

«Все это пустые слова», — шумит норд-ост.

«Весна идет! — поют солнечные лучи. — Смотри, как всюду проступает зелень».

— Продолжаем перелистывать нашу книгу, — говорит крестный.

Что за блеск, что за роскошь в Копенгагене! Пышные турниры, торжества, забавы. Посмотри, сколько благородных рыцарей в полном вооружении, сколько знатных жен в шелку и в золоте! То король Ханс выдает свою дочь Элисавету за курфюрста Бран-денбургского. Невеста ступает по разостланному бархату. Как она молода, как жизнерадостна! Воображение рисует ей в будущем семейное счастье. Рядом с нею идет ее брат Христиерн, молодой принц с мрачным взором и горячею, кипучею кровью. Простонародье любит его: он знает, как оно угнетено, и мечтает об общем счастье бедняков.

Но один Бог волен в счастье и несчастье.

Продолжаем перелистывать нашу книгу.

Ветер распевает песнь об острых мечах, о бедствиях войны, о тяжелой поре.

Середина апреля, день выдался холодный; к старинной таможне за дворцом сбегается народ: у пристани королевское судно под парусами и с поднятым флагом. Люди смотрят из окон и с крыш, на лицах печаль, ожидание, страх. Все глядят по направлению дворца, где еще так недавно в золотых чертогах танцевали с факелами и где теперь так тихо и пусто; глядят на выступ с окном, откуда, бывало, король Христиерн смотрел за дворцовый мост, вдоль узкого переулка, в ту сторону, где жила его «голубка», голландская девушка, привезенная им из Бергена; ставни окна закрыты наглухо. Толпа глядит на дворец. Вот распахнулись ворота, подъемный мост опустился, и из дворца выезжает король Христиерн со своею верною женой Элисаветой17. В годину несчастия она не покидает своего короля и господина.

Огонь горел в его крови, огнем пылала его мысль, он хотел порвать связи с прошлым, разбить ярмо, тяготевшее над крестьянином, улучшить быт городского сословия и обкорнать крылья «жадным

17 Иначе Изабелла.

коршунам»18. Но коршунов было слишком много: он не сладил с ними и покидает Данию, чтобы за границей искать помощи у союзников и родных. Жена и верные друзья следуют за ним на чужбину. У провожающих навертываются на глаза слезы.

В песне времен раздаются голоса за и против него; три отдельных хора сливаются вместе.

«Горе тебе, Христиерн Немилостивый! — укоряет его благородное сословие, — кровь, пролитая тобою на Стокгольмской площади, громко вопиет о мщении. Да будешь ты проклят! Горе, горе тебе. »

В кликах монахов слышится тот же приговор: «Будь отвергнут Богом, как ты отвергнут нами! Ты призвал сюда Лютерову ересь, разрешил ей церкви и проповедные кафедры и развязал тем язык Диаволу. Горе тебе, Христиерн Лукавый!»

Но среди крестьян и горожан раздается горькое рыдание: «Христиерн, любимый народом! Ты сказал: нельзя продавать крестьянина, как скот, или выменивать его на охотничьих собак. Закон этот — твой хвалебный гимн!»

Но слова бедняков, подобно полове, уносятся ветром.

Королевский флаг промелькнул мимо дворца, и народ взбегает на крепостной вал, чтоб оттуда еще раз взглянуть на отплывающее королевское судно.

В черный день не полагайся на друзей, не полагайся на родственников!

В Кильском дворце живет брат короля Ханса, дядя Христи-ерна, — Фредерик. Он хочет овладеть датским престолом, он уже под стенами столицы. Видишь эту картинку с надписью: «верный Копенгаген»? Над городом черные тучи складываются в грозные образы, слышится отдаленный гром. Раскаты его и поныне грохочут в былинах и песнях, повествующих о том тяжелом, мрачном, унылом времени.

— А что стало с бездомною птицей, королем Христиерном? О том знают и поют птицы, носящиеся далеко над землей и над морем.

Раннею весной с дальнего юга, через Германию, прилетел аист.

«Я видел короля Христиерна, — говорит он, — царственный беглец ехал по заросшей вереском степи, там попалась ему на встречу простая телега, запряженная одною клячей; в телеге сидела его сестра, маркграфиня Бранденбургская, прогнанная

18 То есть дворянству.

мужем за преданность лютеранскому учению. Дети короля Ханса, оба изгнанники, встретились в глухой пустыне19».

В черный день не полагайся на друзей, не полагайся на родственников.

Из Зондербургского замка с жалобною песнью прилетела ласточка: «Короля Христиерна обманули: сидит он в глубокой, как колодезь, башне, тяжелые шаги его истирают плиты пола, его палец проводит борозду в твердом мраморе».

И явственней слов, о безвыходном горе Поведает в камне немой желобок.

С бушующего моря примчался морской орел: «там по широкому простору несется корабль, плывет смелый фиониец Сёрен Норбю. Ему сопутствует счастье, но счастье так же изменчиво, как погода и ветер.»

В Ютландии и Фионии каркают вороны и вороны: «Мы летаем по поднебесью, — кричат они, — и видим, что в стране изобилие, много павших лошадей, много человеческих трупов.»

То «графская усобица» опустошает Данию. Крестьянин взял дубину, горожанин запасся ножом: перебьем волков, говорят они, не оставим ни одного волчонка. — И тучами тянется дым от пылающих городов.

Король Христиерн в плену в Зондербургском замке; не суждено ему вырваться на свободу, не суждено увидать бедствующий Копенгаген. На «Северном выгоне», где некогда стоял Фредерик, стоит теперь его сын, Христиан III. В столице смятение, голод и зараза. У церкви, прислонившись к стене, сидит в лохмотьях исхудалая женщина, она уже бездыханна, а двое детей на ее руках еще живы и сосут кровь из мертвой груди ее.

Жители пали духом, дольше нельзя сопротивляться. — О, верный Копенгаген!

i Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Трубные звуки и бой в литавры. Знатные рыцари в шелку и бархате с колеблющимися на шляпах перьями, верхом на конях в золотом уборе, едут на «Старую Площадь». Зачем? на обычный турнир или карусель? — Туда же со всех сторон стекаются горожане и крестьяне в лучших своих нарядах. Какое зрелище привлекает их?

19 Тут Андерсен приводит в примечании слова старинного датского историка Арильда Витфельда: «Удивительно, что детям такого богобоязненного, изящного и знатного государя, каким был король Ханс, суждено было испытать столько несчастий».

Уж не костер ли, на котором будут жечь папские образа, или, быть может, сожгут кого-нибудь живьем, как Слагхёка? Нет! то глава государства, король, стал лютеранином, и правительство оповещает об этом народ.

В высоких воротниках, с жемчугом на шляпах, сидят у открытых окон благородные жены и девушки и смотрят на пышное торжество. Близ королевского трона, на разостланном сукне, под небом из сукна сидят в старинных одеяниях члены королевского совета. Король безмолвствует. Воля его, утвержденная советом, читается вслух на датском языке. К горожанам и крестьянам обращены упреки и угрозы за их сопротивление именитому дворянству. Горожане принижены, крестьяне закабалены. В свою очередь и епископы слышат строгую отповедь. Конец их могуществу! Церковные и монастырские имения становятся достоянием короля и дворян.

В стране взаимная ненависть и высокомерие, чванливая расточительность и нищета. Бедные подавлены, богатые не знают на себе узды.

Тяжелые тучи нависли над этою мрачною порой, но сквозь них прорываются и солнечные лучи. Солнце светит в храм науки, в приют студентов, и озаряет там имена, которые продолжают сиять и до наших дней. Сияет имя Ханса Таусена. Сын бедного фио-нийского кузнеца, он стал нашим Лютером и словом Христовым, как мечом, победил сердца датчан20. Сияет латинское имя Petrus Paladius, по-датски Петер Пладе21, то роскилдский епископ родом из Ютландии, отец которого был также кузнецом. Из знатных имен блещет имя Ханса Фриса, государственного канцлера, сажавшего за свой стол бедняков-студентов, принимавшего к сердцу их нужды и заботившегося даже о школьниках22. Но самые восторженные клики, самые звонкие песни вызывает имя Христиана IV, и пока в Копенгагене останется хоть один студент, имя это будет встречаемо громким ура.

Сквозь тяжелые тучи эпохи преобразований пробиваются и солнечные лучи.

20 Таусен род. в 1494 г., умер епископом в Рибе в 1561 г., много ратовал против католицизма, писал псалмы и перевел на датский язык несколько книг Ветхого Завета (Пятикнижие).

21 1504-1560. Другой ревностный поборник реформации, назначен епископом по представлению Лютера и Меланхтона, которых знал лично.

22 Однако этот покровитель наук (1556-1616) был одним из главных врагов Тихо Браге.

Что за лепет, что за песня слышится в Большом Бельте у берегов Самсё? То морская царевна с зелеными, как водоросли, волосами вышла из волн и ворожит поселянину: она возвещает ему рождение принца, который станет великим могучим государем.

Принц этот родился в поле под сенью цветущего боярышника, и слава его поныне неувядаемо цветет в народных былинах и песнях, в рыцарских замках и дворцах. При нем выросла биржа со своею башней и шпицем, вознесся Розенборг и глянул далеко за крепостной вал; при нем построено особое здание для студентов23, а возле встала Круглая Башня, столпообразная обсерватория, до сих пор указывающая на небо. Она устремила взор на остров Вэн, где некогда стоял гордый замок Ураниенборг с золотыми куполами, сверкавшими в месячном сиянии, и где морские царевны пели про его владельца, про высокородного гениального Тихо Браге, которого посещали короли и светила науки. Благодаря ему слава Дании вознеслась высоко-высоко до звездного неба, поведавшего просвещенному миру о нашем отечестве. А Дания отвергла великого мужа.

В своем горе изгнанник утешал себя песнью:

Где б я ни был, всюду небо Распростерто надо мной.

И песня его так же живуча, как народные песни, как песнь морской царевны о Христиане Четвертом.

— На эту страницу обрати особенное внимание, — сказал крестный, — картинка следует на ней за картинкой, как в былине стих за стихом: это песня с самым веселым началом и с самым грустным концом.

В Королевском дворце танцует ребенок. Что за прелестная девочка! Зовут ее Элеонорой — это любимая дочь Христиана IV. Она часто сидит у него на коленях. Воспитывают ее в правилах строгой нравственности и женской добродетели. Знатнейший представитель могущественного дворянства, Корфиц Ульфельд, наречен ее женихом. Но она еще дитя. Строгая гувернантка наказывает ее розгами, Элеонора жалуется милому и в его глазах всегда остается права. Она изящна, умна, образована, изучила греческий язык и латинский,

23 Так называемый Я^еПзеп с даровыми для них квартирами.

поет итальянские песни под звуки лютни и здраво рассуждает о папе и о Лютере.

Но короля Христиана поставили в могильную часовню Роскильд-ского собора, на престол сел Элеонорин брат. Блеск и роскошь царят при дворе, много там красавиц и умниц, и первая из них — сама королева София Амалия Люнебургская. Кто может сравниться с нею? Кто так искусно управляет конем? Кто танцует с такой величественной грацией? Кто в беседе выказывает столько ума и начитанности?

«Элеонора Ульфельд! — красотой и умом она затмевает всех».

Слова эти сказал французский посланник. И зависть вырастает репейником на блестящем паркете дворцовой залы; репейник цепляется, рассевает кругом насмешки и оскорбительные речи: «Она незаконная дочь! Пусть колесница ее останавливается у дворцового моста; где проезжает королева, там пускай простая женщина проходит пешком». Клевета, сплетни и ложь летят во все стороны, как поднятая вихрем пыль.

В глухую ночь Ульфельд уводит жену из дому. Ключи ото всех городских ворот у него. В поле ждут их оседланные лошади. Верхом скачут они по морскому берегу, затем садятся в лодку и плывут в Швецию24.

Счастье покинуло их. Перевернем страницу.

Поздняя осень — короткие дни, долгие ночи. Холодно, пасмурно, сыро. Ветер усиливается, шумит в ветвях дерев на валу25 и гонит опадающие листья на двор Петра Оксе: никого нет на этом дворе, хозяева давно выбрались26.

Гудит ветер и в Христиансгавне27 вокруг бывшего дома Кая Люкке, обращенного теперь в тюрьму. Сам Кай Люкке бежал, его лишили дворянства, сломали его герб, а изображение повесили на самой высокой из виселиц. Так поплатился он за легкомысленный, непочтительный отзыв о королеве28.

24 Маленькая неточность: Ульфельд бежал сначала в Голландию.

25 Земляной вал Копенгагена с давних пор зарос деревьями; в настоящее время остатки его, так же как и вал Копенгагенской цитадели, представляют своеобразный парк.

26 Петр Оксе, один из выдающихся государственных людей Дании, министр финансов при Христиане III, бежал вследствие козней жены его, королевы Доротеи.

27 Часть Копенгагена, расположенная на острове Амагере.

28 Кай Люкке, богатый, могущественный дворянин и известный красавец, в письме к своей любовнице неуважительно выразился о чести королевы Софии Амалии (жены Фредерика III), за что пять лет спустя был приговорен к смертной казни, от которой, впрочем, спасся бегством; вернулся в Данию при Христиане V.

С ревом мчится ветер над пустырем, где когда-то стоял замок всесильного правителя. От замка остался всего один камень.

«Тот камень занесен мною сюда на плавучих льдинах, — шумит ветер, — приткнулся он на мель, где позднее всплыл проклятый мною Воровской Островок, а оттуда попал в Улфельдов двор, где, бывало, Элеонора пела песни под бряцание лютни, читала по-гречески и по-латыни и гордилась своим умом и красотой. Теперь здесь остался один этот камень с его надписью: «Изменнику Кор-фицу Ульфельду на вечное посмеяние, стыд и позор».

А она где? Где знатная его жена?

«За дворцом, в Голубой Башне, — шумит в ответ ветер. — Много лет сидит она там. Печь ее не греет, только дымит, одинокое оконце пробито в вышине под потолком. Снаружи в осклизлые стены хлещет морская волна. Как унижена бывшая баловница Христиана IV, изящнейшая из девушек, прелестнейшая из жен! Как убога ее обстановка! Воспоминание убирает ей закоптелые стены занавесами и штофными обоями. Воображение уносит ее в чудную пору детства. Снова видится ей доброе, вдохновенное лицо ее отца; приходят на память пышные торжества ее свадьбы и дни величия, и затем годы испытаний в Голландии, в Англии, на Борнгольме. Тогда ничего ей не казалось тяжелым, тогда с нею был он, теперь же она одна, одна на веки. Ей даже неизвестно, где его могила, да и никто этого не знает.

А все ее преступление заключалось в любви к мужу.

Долгие годы сидит она в неволе, в то время как кругом по-прежнему кипит и волнуется жизнь: жизнь никогда не останавливается, но мы — мы остановимся здесь на мгновение, чтобы почтить ее память и повторить в уме слова песни:

Была я преданной женою

Во всех превратностях судьбы.

А эта картинка как тебе нравится?

Земля покрыта снегом. Король Густав без удержу стремится вперед. Суровая зима сковала для него мост между Лоландом и Фи-онией. По всей Дании смятение и ужас, грабежи и поджоги.

Шведы подступили под Копенгаген. На дворе метет метель, жестокий мороз кусает за лицо, но верны своему королю, верны самим себе, мужчины и женщины вышли на бой со врагом. Ремесленник, лодочник, студент и профессор стали рядом и защищают

вал. Не страшны им шведские каленые ядра. Фредерик поклялся умереть в «родном гнезде». Вон он едет верхом вместе с королевой. В сердцах проснулась доблесть, сознание долга и любовь к отечеству. Ночью шведы надевают белые рубахи — рубахи эти стали их саванами — крадутся по снегу к городу и бросаются на приступ, но сверху летят на них бревна и камни; женщины обливают их из пивных котлов кипящей смолой и дегтем.

В ту ночь король и горожане явились одной совокупной силой — и Копенгаген спасен, победа одержана! Гудят колокола, поются благодарственные молебны. Горожане, здесь заслужили вы себе дворянские шпоры!

А дальше что? Взгляни на следующую картинку.

Жена епископа Сване едет по улице в закрытой колымаге. Но в закрытых возках могут ездить только лица благородного сословия, и надменная дворянская молодежь ломает возок. Она должна идти домой пешком.

Ты думаешь, конец делу? Нет, погоди! Сейчас сломится нечто поважнее епископского возка, — сломится власть высокомерного дворянства.

Бургомистр Ханс Нансен29 и епископ Сване протягивают друг другу руку. Город и церковь заключают союз, епископ и бургомистр действуют сообща во имя Господне. Их толковые разумные речи раздаются в церкви Божией и в доме горожанина. Заговор созрел. Жители закрыли гавань, заперли городские ворота, ударили в набат — и власть во всей ее полноте передается тому, который в минуту опасности не покинул родного гнезда: да правит он один, да царствует над сильными и слабыми!

Наступает пора самодержавия.

Переворачиваем лист — и перед нами другое время.

Галло, галлой, галло!30 Плуг бездействует, поля зарастают вереском, зато охота хороша. Галло, галлой. Чу, трубят рога, заливаются гончие. Среди толпы охотников едет сам король Христиан V. Он молод и счастлив. При дворе и во всей столице веселье. В залах горят восковые свечи, во дворах факелы, на улицах фонари. Все сияет

29 У Андерсена неточно, Хансен.

30 Охотничий попрыск.

каким-то новым блеском. Новая знать, призванная из Германии, бароны и графы, пользуются монаршим расположением и милостями; титулы, чины и немецкий язык в почете.

Но раздаются также звуки чистого датского языка — то епископ Кинго, сын простого ткача, поет свои чудные псалмы31.

Вот и другой датчанин, Гриффенфельд. Он прославился на поприще законодательства: его свод законов служит золотой оправой для имени Христиана V. Простолюдин-Гриффенфельд становится могущественным сановником, пожалован званием дворянина и вместе с ним приобретает себе врагов. Он уже на эшафоте, над головой его палач уже занес меч, но свыше раздаются слова помилования, и смертная казнь заменена вечною ссылкой: Гриффенфельда отвозят на скалистый остров близ Трондьема — на датский остров Св. Елены.

А по залам дворца, среди блеска и роскоши, проносятся легкие пары — придворные дамы и кавалеры танцуют под звуки оживленной музыки.

На престоле Фредерик IV. Плывут его гордые суда с победными флагами, море волнуется, многое могло бы оно рассказать о подвигах датчан, о датской славе. Нам памятны имена героев Сэгэстеда и Гюльденлёве: мы не забыли имени Витфельда, который, спасая датский флот, взорвал свой корабль и полетел к небу со знаменем Дане-брога. Мы перебираем в уме битвы и победы Петра Торденскьольда, бросившего в детстве иглу портного и спустившегося с норвежских утесов для защиты Дании. От края и до края широкого бурного моря гремит его имя: он разбудил в потомках дух предков — викингов.

А с побережий Гренландии веет благоуханием, как из страны Вифлеемской, и ветерок приносит весть о свете евангельской истины, распространяемой Гансом Эгеде и его женой32.

31 1634-1705, был епископом в Фионии, не скрывал своей нелюбви к немецкой партии при дворе, вследствие чего нередко попадал в немилость; сочиненные и частью положенные им на музыку псалмы до сих пор считаются лучшими на датском языке.

32 Эгеде (1686-1758) — известный миссионер. Чтение саг навело его на ошибочное предположение, что жители Гренландии суть потомки открывших ее норманнов. Предположение это и побудило его отправиться туда в качестве миссионера. Хотя по приезде в Гренландию Эгеде и убедился, что там живут одни эскимосы, тем не менее он не оставил своего дела и, изучив эскимосский язык, долгое время проповедовал среди них Евангелие. Датское правительство поддерживало его в материальном отношении, особенно при Фредерике IV. Одна из гренландских колоний до сих пор носит его имя (Эгедесминне).

Вот почему одна половина этой страницы имеет золотое поле. Другая же — траурная, пепельного цвета, с черными крапинами, точно прожжена искрами пожара, точно носит следы черной немочи.

В столице свирепствует чума: улицы пусты, дома заперты, на дверях — где мелом, где углем — начерчены кресты: белый крест значит, что в жилье зараза, черный — что все в нем вымерли. Без колокольного звона, ночью, выносятся тела умерших. По мостовой гремят тяжелые повозки, нагруженные трупами, и забирают на улицах полуживых. А в кабаках раздаются непристойные пьяные песни и дикие клики: несчастные хотят хмелем прогнать мысль об ужасной смерти, хотят позабыться и кончить жизнь в забытьи. Все на свете должно кончиться — вот и страничке этой конец, но в конце ее новое бедствие, новое испытание для Копенгагена.

Король Фредерик IV еще жив, хотя давно поседел от лет. Он следит из окна за несущимися тучами. На дворе поздняя осень, собирается буря.

В одном маленьком доме близ «Западных Ворот» ребенок играл мячом. Мяч взлетел на чердак, ребенок полез за ним с сальною свечкой, и в домике вспыхнул пожар, — занялась вся улица, сумерки осветились, тучи отражают зарево. Смотри, как быстро растекается пламя. Пищи да него вдоволь: много сена и соломы, сала и дегтя, много дров в саженях припасено на зиму. Все горит, кругом плач и вопли; люди мечутся, не зная, что делать. Старый король верхом на коне ободряет народ, отдает приказания, дома взрываются порохом. Но пожар уже перешел в северный квартал, горят церкви Св. Петра и Богоматери, их колокола поют последнюю песню: «Боже милостивый, отврати от нас гнев Твой».

Остались только Круглая Башня да дворец, вокруг одни дымящиеся пустыри. Добрый король любит свой народ, он утешает погорельцев, раздает им помощь, и бездомные скитальцы находят в нем друга. Да благословит Бог Фредерика IV!

Теперь взгляни на эту картинку.

От дворца отъезжает золотая карета, окруженная гайдуками; спереди и сзади скачут всадники в доспехах. Вокруг дворца протянута железная цепь, чтобы народ не подступал к нему слишком близко. Простолюдины не смеют переходить чрез дворцовую площадь с покрытою головой: оттого-то их здесь и не видно, они идут в обход. Видишь, на площади всего один человек; взор его опущен,

шляпу он держит в руке. Это тот, чье имя составляет теперь нашу гордость.

Звуки лиры его, словно ветры с земли, Пыль и сор с наших нравов сметали И пороки, что к нам из чужбины зашли, Все назад саранчей ускакали.

Это Людвиг Хольберг — олицетворение ума и юмора. Но чертог его славы, датский театр, закрыт, как приют соблазна; всякого рода веселье схоронено под спудом; танцы, музыка и пение упразднены. Суровое, ложно-понятное христианство владычествует в Дании.

Но вот новый король правит страной. В детстве мать называла его «der Dänenprinz». Солнце сияет, птицы щебечут. Датский дух ожил; веселье и радость вернулись в наш край: на престоле сидит Фредерик V. Цепи с дворцовой площади убраны, датский театр снова открыт, зала его оживляется веселым смехом и крестьяне играми встречают возвращение летних дней33. После поста и измождения наступили радостные праздники. Красота разрастается ветвистым деревом и в звуках и красках приносит плоды. Слышишь ли музыку Гертри? Видишь ли игру актера Лондемана?

И королева Луиза, бывшая принцесса английская, любит все датское. Всеблагая красавица, да наградит тебя Бог в Царствии Небесном!

Солнечные лучи в радостном хоре поют о трех королевах Дании — о Филиппе, Елисавете и Луизе.

Тела иных умерших давно уже покоятся в земле, но живы души их и имена.

Англия снова дарит Данию царственною невестой, шлет к нам молодую принцессу Матильду. Несчастная, как скоро все отвернулись от тебя! Но придет время, поэты будут слагать песни о твоем бедном сердце, о твоей молодости, о твоих испытаниях. А песнь живет долгие века, и всесильна ее власть над людьми. Вот горит дворец Христиансборг, народ спешит вынести ценнейшее добро. Несколько человек тащат корзину с серебром и иными драгоценностями: в ней целое состояние. Но вдруг сквозь растворенную дверь, за которой уже взвивается пламя, они увидали бронзовый бюст короля Христиана IV, — и корзина брошена; его изображение для них дороже всех сокровищ, в мире бюст надо спасти во что бы то ни стало и как бы тяжел он ни был. А знают они о Христиане IV только из песни Эвальда на чудный мотив Гартмана.

33 В предшествовавшее царствование игры эти были воспрещены.

Есть несокрушимая мощь в словах и звуках! Придет время, прозвенит песня и о бедной королеве Матильде.

На Ульфельдовой площади лежал позорный камень, — есть ли где-нибудь другой подобный памятник? Близ Западных Ворот воздвигнут столб, — много ли таких столбов на свете?

Солнечные лучи целуют обломок утеса, служащего подножием «Столбу Свободы». В городе развеваются знамена, трезвонят в колокола, ликующий народ приветствует наследного принца Фредерика. У старого и малого в сердце и на устах имена Бернсторфа, Ревент-лова и Колбьорнсена. С сияющим взором, с душой, преисполненною благодарностью, всякий читает благословенную надпись на памятнике: «Король повелел отменить крепостное право. Отныне закон установит твердый порядок в отношениях между помещиком и свободным крестьянином, дабы последний мог стать на ноги и, воспользовавшись плодами просвещения, сделаться прилежным и честным, счастливым и уважаемым гражданином».

Вот они — настоящие красные дни, настоящий светлый праздник!

«Красота и добро торжествуют, — поют светлые духи, — скоро уберут позорный камень с Ульфельдовой площади, а Столб Свободы будет стоять вечно, благословляемый Богом, правителями и народом.

От нас ведет старинный путь Из края в край до края света.

Путь этот широкое море, открытое для друга и недруга. И недруг пришел по нему в Данию, сильный английский флот подступил к Копенгагену: великая держава встала войной на малую. Упорен был бой, но датчане не потеряли мужества. Всякий бился без страха и упрека, принимая в объятия смерть; бойцы своею храбростью стяжали удивление врагов и вдохновили датских Скальдов. До сих пор каждое 2 апреля развеваются флаги, торжествуя годовщину славного «боя на рейде» в четверг на Светлой неделе.

Протекли годы; в Зунде снова показался флот. Против кого он шел — против России или против Дании? Никто этого не знал, не знали о том и на самих судах.

В народе ходит предание, что когда в Зунде был распечатан и прочтен приказ о нападении на датский флот, один доблестный английский капитан выступил перед своим начальником со смелою речью: «Я присягнул до последней капли крови сражаться за Англию, — сказал он, — но лишь в честном открытом бою, а не предательски, как изменник» и с этими словами бросился в море.

Флот направился к столице, а на дне морском, далеко от места боя остался холодный труп, схороненный холодными волнами. Когда его принесло течением к берегу, шведские рыбаки в звездную ночь случайно вытащили его сетью и стали метать жребий об его эполетах.

Между тем неприятель подошел к Копенгагену и сжег его. Мы потеряли флот, но мужество и упование на Бога не оставили нас. Если Господь порою и принижает нас, то подымает снова и раны наши заживают, как раны Эйнгериев34.

В истории Копенгагена много таких страниц. Народ верит, что Бог не оставляет датчан, когда они Его не забывают.

i Не можете найти то, что вам нужно? Попробуйте сервис подбора литературы.

Вот солнце озарило возрожденную из пепла столицу, хлебородные нивы и создания духа человеческого, и в этот ясный мирный день, вставший над нашим отечеством, поэзия явила через Эленш-легера свои величественные радужные Fata Morgana35.

С другой стороны наука нашла драгоценный клад, обрела золотой мост, по которому мысли человеческие с быстротою молнии могут перелетать из царства в царство, и Ганс Христиан Эрстед надписал на нем свое имя36.

А вот рядом с Христианборгскою церковью сооружено здание, на постройку которого и бедняки с радостью отдавали последнюю лепту.

— Помнишь одну из первых картинок? — спросил крестный. — Помнишь камни, что сорвались со скал Норвегии и занесены сюда на льдинах? Эти самые камни, поднявшиеся со дна морского, теперь, под волшебным резцом Торвальдсена, оделись мраморной красотой.

34 Эйнгерии — любимые сыновья Одина, развлечение которых в Вальгалле состоит в том, что они постоянно сражаются между собою, и даже убивают друг друга — впрочем, без вреда для жизни и здоровья.

35 Эленшлегер (1779-1850) — сын церковного органиста в Фредериксберге, считается величайшим из датских поэтов. Особенно известны его поэма в стихах «Боги Скандинавии» (дат. Nordens Guder) и трагедии с заимствованным из саг сюжетом.

36 Эрстед (1777-1851) — знаменитый естествоиспытатель, открытия которого в области магнетизма и электричества привели впоследствии к изобретению телеграфа.

Помнишь, над поверхностью моря поднялась песчаная мель и образовала оплот для гавани; помнишь, на ней выросло сначала епископское подворье, так называемый «Акселев дом», затем королевский дворец? Теперь на ней воздвигнут и храм Красоты37. Заклинания ветра остались без силы; сбылось, напротив, то, что в радостной песне предрекли дети солнечного сияния.

Промчалось немало бурь; быть может, налетит новая гроза, но и она пронесется мимо: победа останется за истиной, добром и красотой.

— Тут кончается моя книжка, — заключил крестный, — но история Копенгагена далеко не кончена, и кто знает, что самому тебе суждено в ней пережить.

Часто собирались у нас над головой тучи и разражались громом и молнией, но солнце светит по-прежнему и будет светить вовеки. И лучезарнее всякого солнца сияет Бог в славе своей, управляя всем миром — не одним только Копенгагеном!

Сказав это, крестный передал мне тетрадку. Говорил он с убеждением, глаза его блестели, и я принял из его рук подарок с такою же радостью, с такою же гордостью и осторожностью, с какими в первый раз взял на руки свою маленькую сестру.

— Показывай книжку кому хочешь, — прибавил крестный, — я ничего против этого не имею; пожалуй, скажи, кто ее оклеил и разрисовал, только непременно объясни, откуда я заимствовал мысль. Ты ведь знаешь — обязан я ею старым ворванным фонарям, которые в последнюю свою ночь являли газовым канделябрам марево всего, что им пришлось видеть, начиная с того времени, как у пристани зажжен был первый их праотец и до того вечера, когда Копенгаген осветился одновременно ворванью и газом.

Показывай книжку кому хочешь, но все-таки выбирай людей снисходительных и добрых: если же явится конь трехногий, то поскорей закрой книжку своего крестного.

Материалы к публикации подготовили М. Жуковец, Е. Лекаревич, И. Сергиенко

37 Торвальдсен (1770-1844) за несколько лет до смерти завещал Дании все свои работы, модели, коллекции и проч. Музей, в настоящее время вмещающий в себе это его наследство, выстроен главным образом на средства Копенгагенской общины и отчасти на деньги, собранные в стране по подписке. Постройка его началась еще при жизни Торвальдсена. Своеобразное здание музея (в стиле древнегреческой гробницы) помимо главного своего назначения служит также мавзолеем знаменитому ваятелю, который похоронен в срединном его дворе.

Вас здесь не стояло: борьба с монументами

По всему миру набирает обороты движение, активисты которого грозят уничтожить памятники политическим и общественным деятелям прошлого, выступавшим за сегрегацию и рабство. В этой связи «Артгид» вспомнил пять сюжетов о сносе, переделке или спасении памятников и борьбе с отжившей идеологией.

Коммунары у низвергунтой статуи Наполеона I на Вандомской площади. 1871. Фотография. В центре большой группы справа — Гюстав Курбе (в цилиндре и с тростью)

Массовые протесты под девизом Black Lives Matter, активизировавшиеся в США в конце мая 2020 года после гибели афроамериканца Джорджа Флойда, задушенного коленом белого полицейского, быстро захлестнули всю страну. Для начала митингующие в Ричмонде (штат Виргиния) обрушили и утопили в озере памятник Христофору Колумбу, обвинив первооткрывателя Америки в геноциде ее коренного населения. Потом активисты потребовали демонтажа различных памятников Аврааму Линкольну и Джорджу Вашингтону (любопытно, спросил ли их кто-нибудь, что они намерены делать с одно- и пятидолларовыми денежными купюрами США, на которых изображены соответственно Вашингтон и Линкольн. Изъять из обращения?). А затем объектами угроз и вандализма стали едва ли не все памятники без разбора.

Container image

В Сан-Франциско (штат Калифорния) протестующие разрисовали красной краской памятник Сервантесу, автору «Дон Кихота», который сам пять лет был рабом в Алжире: корабль, на котором он направлялся из Неаполя в Барселону, был атакован алжирскими корсарами, Сервантеса захватили в плен, он (уже с изувеченной в битве при Лепанто рукой) четырежды пытался бежать и чудом не был казнен, но за него в результате заплатили выкуп. Памятник отмыли, хотя с точки зрения арт-активизма можно было бы этого и не делать: пусть бы оставался примером мема «кровь из глаз», пришедшего на смену старомодным крылатым выражениям «лопни мои глаза» или «глаза бы не глядели». Однако теперь власти американских городов и штатов вынуждены считаться с требованиями демонстрантов, закрывая или демонтируя памятники.

Возведение щитов вокруг памятника Уинстону Черчиллю на площади Парламента в Лондоне. Июнь 2020. Фото: Getty Images

Начавшись в США, движение быстро перекинулось на другие страны. В ужасе пребывает Великобритания: лондонские власти также закрывают щитами памятники по всему городу, пытаясь предотвратить их свержение протестующими, а также столкновения на улицах и площадях, поскольку группы активистов угрожают «защищать мемориалы» деятелей, которых обвиняют в связях с расизмом и рабством. Эти действия последовали за свержением памятников в британских городах и планируемыми атаками на памятник Уинстону Черчиллю на площади Парламента, который пришлось заключить в металлический короб после того как на его постамент была нанесена надпись «Расист». Британские художники от души комментируют происходящее. Трейси Эмин полагает, что свергнутые скульптуры должны отправиться в музей: «Интересно посмотреть, что будет на их месте. Отрадно думать, что это не будет очередной порцией затхлых стариков». «Общественные объекты оказывают мощное воздействие на наше сознание, — считает Аниш Капур. — Символический язык публичного объекта в настоящее время, наконец, пересматривается. Мужчин-фанатиков, стоявших на наших площадях, теперь видят такими, как есть. Мы правы в том, чтобы снести их и предать забвению». Джейк Чепмен предлагает превратить свергнутые статуи в объекты публичных насмешек, «позорные и оставленные в жалком состоянии, как обвинения в непрекращающемся расизме».

Статуя Русалочки в порту Копенгагена с надписью Rasist fish на постаменте. Фото: © Reuters

Досталось даже ни в чем не повинной Русалочке из сказки Андерсена — скульптурной достопримечательности Копенгагена, на постамент которой вандалы нанесли баллончиком надпись Racist fish («Расистская рыба»), наклеив, вдобавок, стикеры на соски и хвост сказочной героини.

Все эти сюжеты разворачивают культурную память ретроспективно, поскольку примеров подобного стихийного сноса или планомерного демонтажа, переноса, «перекодирования» памятников в истории очень много — история имеет свойство повторяться. «Артгид» вспомнил пять подобных случаев — точнее, шесть: пять исторических памятников и один современный, предлагающий блистательный способ минимизировать конфликты вокруг монументов впредь.

Конная статуя Марка Аврелия. Около 176 н. э. Бронза, позолота. Капитолийские музеи, Рим. Фото: Janine and Jim Eden via Flickr

Конная статуя Марка Аврелия

В императорском Риме придумали, пожалуй, оптимальный для государства способ обращения со скульптурными монументами. Поскольку изготовление больших статуй императоров — мраморных или бронзовых, предназначенных для площадей, амфитеатров и других публичных мест — было делом трудоемким, а ваялись они примерно по одному канону, то когда император умирал (или его убивали), поступали просто: отпиливали голову покойного и на ее место водружали новую. Это, конечно, не касалось небольших статуй и бюстов — вот почему облик почти всех древнеримских императоров нам все-таки известен. Другое дело, что до начала эпохи Возрождения он никого особо не интересовал. Древнеримские памятники без оглядки крушили сначала галлы, вестготы, вандалы Гейзериха и прочие варвары, а затем средневековые христиане, не желавшие видеть языческие изваяния.

Жозеф-Ноэль Сильвестр. Захват Рима варварами в 410 году. 1890. Холст, масло. Музей Поля Валери, Сет

Античных греческих и римских бронзовых скульптур до нас дошло крайне мало — они отправлялись на металлолом, а императорская конная статуя — вообще одна-единственная. И сохранилась она, как известно, благодаря ошибке: в Средние века ее считали памятником императору Константину I Великому, которого христианская церковь канонизировала как «святого равноапостольного». Стояла она на Латеранском холме, где находилась основанная Константином базилика, а расположенное там же епископское подворье было ранее дворцом этого императора — поэтому, вероятно, и скульптуру сочли изображением Константина (впрочем, о первоначальном расположении статуи до сих пор ведутся споры — по другим данным, памятник изначально был установлен на склоне Капитолия напротив Римского форума). Марка Аврелия переатрибутировали только в последней четверти XV века — сделал это Бартоломео Платина, в 1475 году назначенный первым библиотекарем Ватиканской апостольской библиотеки и сравнивший изображения двух императоров на монетах. Однако к тому моменту статуя была уже на особом контроле у римских пап как музейная ценность.

Филиппино Липпи. Триумф Фомы Аквинского над еретиками. Фрагмент фрески с памятником Марку Аврелию на Латеранском холме. Капелла Карафа церкви Санта-Мария сопра Минерва, Рим. 1490

Но тот факт, что бронзовый позолоченный монумент оставался невредимым на протяжении стольких веков, все равно трудно объяснить — разве что действительно небесным покровительством. Как восторженно писал в XIX веке автор «Истории города Рима в Средние века» Фердинанд Грегоровиус, «нельзя не проникнуться благоговением, взирая на эту статую и вспоминая, что она существует уже почти 17 столетий; и, быть может, этот бронзовый император с торжественно простертой рукой, величественно восседающий на коне, будет существовать и тогда, когда новые развалины будут свидетельствовать о том, что достоянием прошлого стал опять такой же долгий исторический период. Поставленная в эпоху наибольшего могущества цезарей, эта конная статуя была свидетельницей падения империи и возникновения папства. Готы, вандалы, герулы, византийцы и германцы проходили перед изображением императора, предаваясь убийству и грабежу, и не прикасались к статуе. Хищник Константин II засматривался на нее, но не решился увезти. Вокруг нее рушились храмы и базилики, портики и статуи; сама же она оставалась невредимой, как одинокий гений великого прошлого Рима».

Вандомская колонна в Париже. Архитекторы Жан-Батист Лепер и Жак Гондуэн. 1806–1810. Открытка конца XIX — начала XX века

Вандомская колонна

«Колонна Побед» была установлена в 1810 году на Вандомской площади в Париже в честь славных побед, одержанных Наполеоном Бонапартом во время военной кампании против Третьей коалиции пятью годами ранее. Каменный монумент был создан по образу Траяновой колонны в Риме (только вместо резьбы он был украшен 425 бронзовыми барельефами) и увенчан фигурой Наполеона в виде древнеримского императора в тоге, с мечом и в лавровом венке. На протяжении почти всего XIX века колонна страшно возмущала общественность одним лишь фактом своего существования. Ее противники видели в ней памятник варварству, милитаризму и ложной славе. В частности, Гюстав Курбе утверждал, что она производит «впечатление кровавого ручья в мирном саду». После падения Наполеона в 1814 году его статую на колонне заменили фигурой короля Генриха IV, однако на этом трансформации монумента не закончились. Спустя двадцать лет по указу «короля-гражданина» Луи-Филиппа I статуя Наполеона вернулась на свое место, а в 1863 году Наполеон III, опасаясь за ее судьбу, распорядился перенести ее в Дом Инвалидов. На верхушку колонны он приказал водрузить копию. В таком виде колонна просуществовала до 1871 года — тогда «символ грубой силы» был низвергнут по решению революционного правительства. Правда, после скорого поражения Парижской коммуны ее было решено восстановить. Вина за разрушение колонны, как и расходы по ее восстановлению, была возложена на Гюстава Курбе, так как он был одним из главных противников памятника и на посту комиссара по культуре руководил его сносом.

Франк. Вандомская колонна. 1871. Фотография. Музей искусства Метрополитен, Нью-Йорк

Смерть статуй. Париж, 1940–1944

Бронза Вандомской колонны уцелела в обеих мировых войнах. Однако если бы не Вторая мировая, улицы Парижа украшало бы гораздо больше памятников, чем сегодня. В октябре 1941 года правительство Виши приговорило к переплавке несколько тысяч воздвигнутых в эпоху Третьей республики монументов, объявленных «не представляющими исторической и художественной ценности». Ценности они, естественно, не представляли для нового режима и германской военной администрации, которая поставила перед главой правительства Франции маршалом Анри Филиппом Петеном ультиматум: военной индустрии Рейха необходим металл, как можно больше металла, а посему снимайте, дорогие французы, колокола со своих церквей и отправляйте их на переплавку. Коллаборационистское французское правительство предложило альтернативу — монументы Третьей Республики взамен символов веры. Так за четыре года немецкой оккупации с улиц и площадей Парижа и других французских городов исчезло более 17 тысяч памятников и декоративных композиций, которые демонтировались ради металла, шедшего якобы на нужды национального сельского хозяйства и промышленности. Чаша сия миновала лишь символы «бесспорной национальной славы», вроде монументов Жанны д’Арк, Генриха IV, Людовика XIV, Наполеона Бонапарта, и статуи святых.

Пьер Жаан. Смерть статуй. 1941. Источник: messynessychic.com Раздавленный прессом монумент маркиза де Кондорсе, до оккупации Парижа украшавший одну из площадей на набережной Малакэ. Николя де Кондорсе (1743–1794) был философом, математиком и родоначальником теории прогресса, выступал за равный доступ к образованию и уравнение прав мужчин и женщин

Парижские памятники свозили в «пункт приема металлолома» на авеню дю Женераль Мишель Бизо, где их корежили и утрамбовывали для удобства будущей плавки. Именно здесь гибель богов демократии и либерализма — от деятелей Великой Французской революции до ученых, мыслителей и изобретателей XIX столетия (впрочем, не повезло и анималистическим и прочим декоративным композициям, которые украшали многочисленные фонтаны парижской столицы) запечатлел примыкавший к сюрреалистическому движению фотограф Пьер Жаан. Уже после освобождения Парижа эти снимки будут собраны им в книгу La Mort et les Statues («Смерть статуй»), комментарии к которой составит Жан Кокто, и станут свидетельствами насилия и вандализма и метафорой человеческих жертв войны.

Романовский обелиск

Если переплавка памятников Третьей Республики во Франции во время Второй мировой велась ради практических нужд, то снос монументов в России — как советской, так и постсоветской — носил в основном идеологический характер. И пока в США покушаются на памятники реальным или мнимым сторонникам расизма, сегрегации и рабства, в Российской Федерации все громче звучат требования восстановить то, что было порушено в советское время с одной стороны и в постсоветское (например, памятник Дзержинскому на Лубянской площади в Москве) — с другой.

Снос памятника Александру III в Москве на Пречистенской набережной. Июль 1918. Источник: russiainphoto.ru

Пример такой идеологической трансформации — Романовский обелиск (он же Памятник выдающимся мыслителям и деятелям борьбы за освобождение трудящихся) в московском Александровском саду. Открытый за два месяца до начала Первой мировой войны по случаю отмечавшегося годом ранее 300-летия дома Романовых каменный обелиск был увенчан двуглавым орлом и нес на себе имена всех царей и императоров династии. В 1918 году стартовал Ленинский план монументальной пропаганды — согласно декрету «О памятниках Республики» начались сносы «памятников, воздвигнутых в честь царей и их слуг и не представляющих интереса ни с исторической, ни с художественной стороны» (в другом пункте того же декрета они названы «уродливыми истуканами») и сооружение новых, «долженствующих ознаменовать великие дни Российской социалистической революции». Из возведения новых памятников, следует признать, ничего не вышло — созданные из недолговечных материалов (бетона и гипса), они быстро разрушались. Зато удалось «перепрограммировать» Романовский обелиск: орла срубили, имена царей стесали и нанесли фамилии 19 революционных мыслителей, список которых возглавили, разумеется, Маркс и Энгельс, за ними следовали Либкнехт, Лассаль, Бебель, Кампанелла, Мелье и др.

Романовский обелиск в 1914–1918 годах (слева) и в 2008 году. Источник: Wikimedia

Так он и стоял до 2013 года, когда грянуло уже 400-летие дома Романовых, и обелиск переделали обратно: вернули двуглавого орла, имена царей, стесанного с постамента Георгия Победоносца. «Реставрация», якобы проведенная по хранящимся в Центральном историческом архиве Москвы чертежам архитектора Сергея Власьева, привела в ужас архитекторов и историков архитектуры. Вновь нанесенные надписи сделаны были компьютерным шрифтом, в них обнаружились орфографические ошибки, орлу не хватало перьев и так далее, но главное, как подчеркивал «Архнадзор», «кардинальная “реставрация” такого значимого, известного, находящегося в общедоступном городском пространстве объекта состоялась без какого-либо открытого экспертного и общественного обсуждения ее замысла и проекта. Страна и город оказались поставлены перед фактом “реставрационного” решения, согласованного Министерством культуры России В результате подлинник 1914 года не воскрес, а подлинник 1918 года погиб. В Александровском саду теперь красуется муляж, не являющийся памятником никакой эпохи, кроме разве что нашей».

Мавзолей Ленина, или «Что нам делать с монументальной пропагандой?»

В 1992 году Виталий Комар и Александр Меламид через журнал Artforum объявили международный конкурс «Что нам делать с монументальной пропагандой?», призвав художников спасти советские памятники путем их «модернизации» или переосмысления как объектов современного искусства: «Сегодня любое усилие по спасению в России памятников в стиле социалистического реализма, без сомнения, будет расценено как попытка сохранить тоталитарные устои, — пишут авторы. — Мы предлагаем не поклоняться этим памятникам и не уничтожать их, но творчески взаимодействовать с ними — оставить их на своих местах и посредством искусства интерпретировать как уроки истории». В игру включились около двухсот художников со всего мира. Сами же Комар и Меламид предложили перепрофилировать Мавзолей Ленина.

Виталий Комар и Александр Меламид. Мавзолей. 1992. Бумага, печать, фломастер. Courtesy Московский музей современного искусства

Первый Мавзолей, построенный по проекту Алексея Щусева, был деревянным и планировался как временное сооружение для прощания с «любимым вождем». Позже его заменили также деревянным, но более основательным, а затем прощаться передумали, и тот же архитектор Щусев в 1930 году возвел на прежнем месте каменную постройку. В начале перестройки звучали призывы не только вынести, наконец, тело Ленина из Мавзолея и захоронить, но и сам Мавзолей ликвидировать, как и другие памятники коммунистической эпохи. Свой вариант обновления погребального сооружения Комар и Меламид описали в открытом письме президенту Борису Ельцину, предложив установить на Мавзолее, на месте надписи «Ленин», табло с бегущей строкой, на которой появлялись бы новости, коммерческие объявления, стихи, прогноз погоды и т. д. По мнению Андрея Ерофеева, «формат “бегущей строки” не позволяет выстроить иерархию сообщений, что обеспечивает демократичное равенство различных дискурсов в обществе». К такой демократии власть была не готова и предложение отклонила.

Ербосын Мельдибеков. Трансформер. 2020. Вид инсталляции на площади Искусств Музея современного искусства «Гараж», Москва. Фото: Даниил Анненков. © Музей современного искусства «Гараж»

Ербосын Мельдибеков. Трансформер

В начале июня 2020 года Музей современного искусства «Гараж» представил проект, крайне созвучный политическим процессам, связанным с охватившими мир протестами. Казахский художник Ербосын Мельдибеков наглядно продемонстрировал, что любой государственный символ — будь то памятник или знамя — рано или поздно превращается в игрушку в руках власть имущих. И, разумеется, вандализм и снос памятников, которые происходят сейчас, — далеко не последний в истории случай, когда за переоценкой ценностей следует борьба с символами. Этот тезис красноречиво доказывает инсталляция Мельдибекова «Трансформер», которая разместилась на площади Искусств музея «Гараж». Она представляет собой гигантский деревянный конструктор со сменными насадками в виде частей памятников, которые в прошлом украшали площадь Эмира Тимура в Ташкенте. За последние сто лет это место сменило шесть названий, а монумент на площади менялся восемь раз: во времена Российской империи здесь красовался памятник Константину фон Кауфману, русскому военному деятелю, который руководил завоеванием Центральной Азии. После революции его сменил памятник «Красное знамя», затем последовали «Серп и молот», «Маяк мировой революции», памятники Ленину, Сталину, стела с текстом программы КПСС и бюст Карла Маркса. Сейчас на площади стоит конная статуя Эмира Тимура (он же Тамерлан, считающийся одним из основателей узбекской государственности). Всего Мельдибеков запланировал пять сборок, приуроченных к нескольким государственным праздникам. Конечно, таким образом художник прежде всего поднимает вопрос о кризисе национальной идентичности жителей Центральной Азии, которым то и дело приходится приспосабливаться к новым политическим обстоятельствам. Но одновременно и открывает далекие скульптурные перспективы по созданию памятников-трансформеров. Или ретроспективы? Как у древних римлян, заменявших фигурам правителей одну голову на другую.

Гэри Андерсон: Выше нос, Формула 1!

Серьезная авария Карлоса Сайнса на прошедшем Гран При России, которая, к счастью, не отразилась на здоровье испанца, стала поводом для технического эксперта AUTOSPORT Гэри Андерсона порассуждать о геометрии носовых обтекателей современных машин Ф1.

Это клише, конечно, но стоит напомнить, что на задней части билета на этап Формулы 1 обязательно есть надпись о том, что автоспорт опасен, и это неспроста.

В субботу утром Карлос Сайнс напомнил нам, что серьезные аварии в Больших Призах происходят и будут происходить и дальше.

Но меня лично напрягает, когда регламент изменяют таким образом, чтобы сделать машины еще более опасными, чем это возможно. В этом случае необходимо остановиться и предпринять меры.

В последнее время мы видели немало инцидентов, в которых страдает голова пилота в формульных сериях, в связи с чем вновь появились разговоры о возможном введении закрытых кокпитов.

В минувший уик-энд Карлос своей аварией привлек внимание к еще одной проблеме современной Формулы 1, а именно к низкой геометрии носовых обтекателей. Лично я уверен, что такая компоновка передней части шасси очень опасна.

До конца сезона-2013 носовые обтекатели в Ф1 были выше ©LAT

Как я часто говорю, я не новичок в Больших Призах и слежу за ними уже 40 лет. И на протяжении этого времени я был свидетелем множества изменений регламента в отношении безопасности.

Некоторые из них были оправданы, другие — нет. Но дело в том, что в прошлом, когда руководство спорта понимало, что перемены не пошли на пользу, оно признавало ошибку и возвращало все обратно.

Современная Формула 1 целиком окутана политикой, и сегодня признавать свои ошибки и говорить о здравом смысле не модно.

Многие скажут, что я это все говорю лишь после аварии, а задним умом все сильны. Но это не так. Если вы почитаете мои прежние статьи, то поймете, что я еще до введения нынешних правил в начале сезона-2014 был против подобных мер.

Накануне сезона я записывал интервью с техническим директором Red Bull Эдрианом Ньюи, и мы сошлись во мнении, что снижение носовых обтекателей — это однозначный шаг назад в области безопасности.

Инцидент с Сайнсом, когда его машина зарылась носом в барьеры Tecpro, в результате чего пилот испытал перегрузку в 46G в столкновении с ограждениями Armco, тому подтверждение.

Так почему же носовые обтекатели так сильно опустили?

Пять лет назад в Валенсии Уэббер взлетел после столкновения с Ковалайненом ©LAT

Эта мера была принята после ряда аварий, в том числе после того, как Марк Уэббер на европейском Гран При в Валенсии в 2010 году взмыл в воздух, столкнувшись с Хейкки Ковалайненом, косвенно подтвердив рекламный слоган Red Bull о том, что он окрыляет.

FIA совместно с Университетом в Крэнфилде изучила проблему и пришла к выводу, что пилоты серьезно рискуют, когда их машины наскакивают на заднее колесо автомобиля соперника за счет высоких носовых обтекателей.

Для того, чтобы снизить этот риск, было решено максимально опустить носовые обтекатели машин. Но это позволило решить лишь часть проблемы. Давайте перечислим потенциальные риски при низкой геометрии обтекателей.

Их огромное количество, но мы обратим внимание только на четыре.

Риск 1

Машины стоят на стартовой решетке, моторы заведены. Гаснут красные огни светофора, но кто-то из гонщиков не может тронуться с места. Один из соперников позади, не заметивший этого эпизода, на всем ходу заезжает под днище застрявшего на решетке гонщика.

Современные диффузоры сконструированы таким образом, что с удовольствием принимают под себя все, что плохо едет.

Если это произойдет, и пилот столкнется головой с задней структурой безопасности машины соперника, ему несдобровать.

Риск 2

Инцидент, подобный тому, что произошел в Спа в 2012 году, когда Ромен Грожан заехал на машину Фернандо Алонсо. Если бы француз оказался на несколько сантиметров дальше, он бы снес сопернику голову.

В Спа в 2012-м Грожан забрался на машину Алонсо ©LAT

Боковая структура подголовника выполнена как с учетом безопасности пилота, так и для того, чтобы не заслонять ему боковой обзор. Но этот эпизод подтверждает то, о чем я говорил в первом пункте.

Грожану повезло, что тогда в Ф1 не было таких низких носовых обтекателей, как сейчас — в этом случае он мог нырнуть под машину испанца.

Кстати, этот инцидент также приводился в доказательство того, что нос машин необходимо сделать более низким.

Риск 3

Представьте, что гонщик теряет контроль над машиной, и его разворачивает на трассе. Пилот, идущий следом, либо врезается в бок стоящей машины, либо, как мы уже видели неоднократно, ныряет под автомобиль соперника или наскакивает на него.

За последние годы уровень безопасности системы защиты от боковых ударов значительно вырос. Как показал инцидент с Роменом Грожаном в третьем повороте в Сочи, пилот после таких ударов практически не получает травм.

Таким образом, весь риск заключается в наскоке на машину соперника или нырянии под нее.

Пока гонщик, приближающийся к стоящей машине соперника, может контролировать ситуацию, он сделает все, чтобы избежать столкновения — и при этом не только не пострадать, но и по возможности продолжить гонку.

Хорошим тому подтверждением является пример инцидента на первом круге гонки в Сочи. Маркусу Эрикссону просто некуда было деваться — в результате он смог не задеть голову Нико Хюлькенберга, но при этом все равно забрался на боковой понтон его машины. Это лишний раз доказывает, что зоной наивысшего риска в современной Формуле 1 является открытая голова пилота, пусть и защищенная шлемом.

.

Риск 4

Возможно, самые опасные инциденты на трассе случаются тогда, когда у пилота возникает техническая проблема с машиной. После этого все навыки пилота можно выкинуть в форточку, а на место этого гонщика можно посадить и 90-летнюю бабушку — итог будет одинаковым. Пилот в такие моменты становится просто пассажиром.

С машиной Сайнса в Сочи проблем не было, это была ошибка пилота, связанная с изменением баланса тормозов на более жесткой резине.

Беспокоит то, что произошло после. На его машине сломалась передняя и задняя подвеска, в результате чего управляемость и тормоза мгновенно пропали, и юный испанец тут же превратился в 90-летнюю старушку.

Что здесь можно сделать? Я понимаю, что исключить аварии полностью нельзя, можно лишь сделать их более контролируемыми. Никогда нельзя предугадать, что произойдет в следующее мгновение, но можно учиться на своих ошибках.

Мы знаем, что самым уязвимым местом в машине является открытая голова пилота. В области защиты головы нужно тоже сделать шаг вперед, и я уверен, что в регламенте-2017 в этом отношении появятся некоторые новинки.

Но главное, что сейчас нужно сделать — это исключить тот фактор, который сделал возможным возникновение опасных ситуаций, и речь именно о высоте носового обтекателя.

Он не должен быть таким низким, как сейчас, и подъем его геометрии даже на несколько сантиметров позволит избежать многих перечисленных выше проблем.

Начнем с высоты расположения элементов задней структуры безопасности. Можно грубо сказать, что они все располагаются приблизительно на высоте центральной оси колес, так что сила удара соперника в эту зону может быть значительно погашена за счет элементов подвески стоящей машины.

Спрашивается, почему не уравнять по высоте расположение передней и задней структур, принимающих основной удар во время столкновений?

Таким образом будет резко снижена вероятность подныривания под машину соперника во время аварий на стартовой решетке.

Кроме того, если пилот столкнется с развернувшимся на трассе автомобилем, основной удар также придется на уровне середины колес, и элементы машины погасят взаимную энергию столкновения.

К тому же, изменения требуется сделать не столь критичные, так что при боковом ударе опасности также не возникнет.

Так что минусов в этом предложении я не вижу, и такой вариант необходимо рассмотреть уже в регламенте следующего сезона.

Разработчикам машин это точно понравится, поскольку позволит вернуть часть прижимной силы, потерянной за счет снижения носовых обтекателей.

В конце концов, к 2017 году руководство спорта планирует сделать автомобили на шесть секунд быстрее, и это возвращение шасси части прижимной силы может стать первым шагом на этом пути.

Посмотрим, извлечет ли Формула 1 выводы из аварии Карлоса в Сочи. Но когда такое видишь, то понимаешь, что медлить нельзя, нужно что-то делать.

Андерсен

Также данная книга доступна ещё в библиотеке. Запишись сразу в несколько библиотек и получай книги намного быстрее.

Как читать книгу после покупки

Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли

По вашей ссылке друзья получат скидку 10% на эту книгу, а вы будете получать 10% от стоимости их покупок на свой счет ЛитРес. Подробнее

Стоимость книги: 260 ₽
Ваш доход с одной покупки друга: 26 ₽
Чтобы посоветовать книгу друзьям, необходимо войти или зарегистрироваться Войти

  • Объем: 430 стр.
  • Жанр:с овременная зарубежная литература
  • Теги:а нтисемитизм, Г естапо, и нтеллектуальный бестселлер, п ереселение душ, т айны памяти, ш вейцарская литератураРедактировать

Шрифт: Меньше Аа Больше Аа

Из позитивного: паралич, от которого я страдал, постепенно отступает. Мои конечности двигаются. Они делают это и по моей команде, даже если я не могу их точно контролировать. По крайней мере: когда я думаю «пальцы», я замечаю, как они реагируют.

Правда – и это заставляет меня сомневаться в собственном восприятии – кажется, это делают и пальцы той кисти, которой у меня больше нет. Руки сгибаются и распрямляются. Ноги шевелятся. Иногда – и для этого у меня тоже нет объяснения – они натыкаются на препятствие, но это не стена и не решётка. Податливое препятствие. Эластичное.

Стена из резины? Это могло бы означать, что я совсем не в тюрьме. В клинике? Успокоенный наркотиками?

Я не сумасшедший.

Я могу двигаться, но это не естественные движения. Как будто я нахожусь под водой.

Я не могу быть под водой. Последствия были бы совсем другие. В этом я разбираюсь. Кладут на край ванны доску, к ней накрепко привязывают объект и погружают его голову в воду. Поначалу они пытаются задерживать дыхание, потом впадают в панику. Чем дольше длить это состояние, тем разговорчивее они становятся после этого. Эффективнее всего, когда их извлекаешь в самый последний момент, перед тем, как они потеряют сознание. Дать им схватить ртом воздух и тут же снова погрузить в воду.

И больше нельзя думать об этих вещах. Никогда больше. У Андерсена не было ничего подобного.

17

Занять голову чем-то другим. Единица – простое число. Двойка – простое число. Три. Пять.

По пять пальцев на каждой руке. Сосредоточиться на цифрах.

Тринадцать – несчастливое число.

Моя мать была суеверна. Если рассыпала соль, то брала щепотку и бросала через левое плечо.

Не моя мать. Мать Андерсена. Вальбурга Андерсен. Родилась 4 марта. Тебе на радость.

Семнадцать. Девятнадцать. Двадцать три.

23 октября – день рождения Фридерике Мюленбах. Невесты Андерсена. Моей невесты. Я подарил ей крестик. Может, он был на ней, когда бомбардировщики…

На этом месте у меня откажет голос.

Всё чаще у меня такое чувство, будто я плачу, но не могу почувствовать слёзы на лице. Ещё одна странность.

Двадцать девять. Тридцать один.

От Бойтлина застряло в памяти больше, чем можно было ожидать. Он нам рассказывал, что ещё никто не нашёл формулу, по которой наперёд высчитываются простые числа. Но наоборот можно у любого числа узнать, простое ли оно. У некоторых сложно, но выявляется это всегда. Это очень человеческие числа.

Тридцать семь. Сорок один. Сорок три. Сорок семь.

Мне сорок семь лет. Андерсена по документам я сделал на пять лет моложе. Кто всю жизнь занимается физическим трудом, изнашивается быстрее. Всё надо учитывать.

Всего сорок семь. У меня в запасе ещё много времени. Говорят, это лучшие годы. Лучшими они не станут. Но все будут мои.

Если мне удастся убедить их в Андерсене.

Разумеется, мне это удастся. Я всё продумал.

Пятьдесят три. Пятьдесят девять.

Мне следует привыкнуть думать только о таких вещах, о каких думал бы Андерсен. Он не может знать, что такое простые числа.

Клички коров в хлеву у вдовца Гроскопфа.

Эрна. Анна. Пеструха.

18

Между этими двумя, мужчиной и женщиной, что-то происходит. Какая-то разборка. На слух похоже, что он её бьёт. При каждом ударе он всхрипывает от напряжения.

Я никогда не ценил коллег, которые бьют, прилагая много усилий. Это знак недостаточной точности. Это всё равно, что забрасывать гранатами там, где управился бы один снайпер.

Женщина кричит. Короткими, тонкими вскриками.

У меня нет чувства времени, но эта сцена кажется мне бесконечно долгой. Он дышит всё тяжелее, а она кричит.

Между тем её голос я уже хорошо знаю. Мы пели вместе.

Если мы действительно на корабле – но может быть, я неверно толкую этот пункт, – то порт мы, должно быть, уже покинули. Волны стали сильнее.

Крики женщины следуют друг за другом всё быстрее.

Неужели это из-за меня? Они не смогли договориться, как поступить со мной? Но бить из-за этого? Им следовало бы знать, что я уже могу всё слышать.

Или они делают это специально? Я должен стать свидетелем их ссоры и сделать из этого неправильные выводы? Мы тоже так иногда поступали. Устраивали между собой разборку, чтобы один из нас казался особенно грозным. Тогда другому, который играл более слабого, автоматически перепадало больше доверия. Старый трюк.

Может, и эти разыгрывают передо мной нечто такое?

Последний, протяжный крик женщины, скорее стон. Дыхание мужчины – должно быть, он где-то очень близко, если я его так хорошо слышу – постепенно успокаивается.

И потом – тишина.

Волны снова стали мягче.

Потом они заговорили.

«Было хорошо». Это голос мужчины.

«Очень хорошо». Голос женщины.

Этого я не понимаю.

«А ты уверена, что ему это не вредно?»

Женщина смеётся. Только что кричала, а теперь она смеётся. «Совершенно уверена», – говорит она.

Теперь смеётся и мужчина. В какой-то момент его дыхание опять учащается. Женщина снова начинает кричать.

19

Был один из тех снов, которые длятся и после пробуждения. Картинки въелись в меня и не отпускают. Собаки-ищейки, которые взяли след беглеца.

Будто я нахожусь в просторном помещении с тяжёлыми резными балками под потолком и знаю, как знаешь такие вещи во сне, что это музей. Художественная галерея. Но я там не посетитель, а выставочный объект. В меня – а я лежу на спине – вогнали длинный штырь и пригвоздили им к подиуму. На цоколе подиума – это я тоже знаю – прикреплена табличка с объяснением, но штырь, который, кстати, не причиняет мне никакой боли, не позволяет мне прочитать надпись.

Чужие люди, мужчины и женщины, с любопытством склоняются надо мной. У них на глазах театральные бинокли, закреплённые на оправах. Такие оперные окуляры. Некоторые ощупывают меня, надев для этого тонкие перчатки, как Дядя Доктор при осмотре трупа.

Все эти зрители больше меня, не великаны, а вполне обычные люди, из чего я делаю вывод – когда видишь сон, все выводы кажутся логичными и естественными, – что это я сам, должно быть, скукожился, и это изменение моего тела как раз и есть причина, по которой я тут выставлен в качестве курьёза.

Кажется, это праздничное открытие вернисажа. У посетителей в руках бокалы с шампанским. Над всем царит типичный для таких случаев гул голосов, преувеличенная радость людей, которые беседуют не для того, чтобы что-то сказать друг другу, а потому что беседа обозначена в программе.

Один из посетителей выставки – ещё до того, как он раскрывает рот, чтобы что-то сказать, я уже определённо знаю, что он глуп, – спрашивает: «Итак, это и есть Андерсен?» На что все начинают смеяться язвительным, всезнающим смехом, и объясняют ему, что Андерсен умер, уже навеки, и что только необразованный невежда может задавать такие вопросы.

Потом все посетители выставки переместились к другому аттракциону, только я так и остался лежать на спине совсем один. Надо мной, на большой высоте, висела люстра со множеством сверкающих кристаллов. Она медленно опускалась ко мне, но была уже не люстра, а подвеска над детской кроваткой, и если бы мне удалось поймать шнурок, а это я тоже откуда-то знал, всё бы снова стало хорошо.

Но я не мог его поймать.

Точно такая же подвеска, я вспомнил лишь теперь, была у меня в детстве и висела над моей кроваткой. Шнурок порвался, и подвеска кренилась на одну сторону. Мой отец часто обещал её починить, но у него никогда не доходили руки.

20

Мне нельзя допускать такие сны. В моей голове не должно происходить то, что не могло бы происходить в голове Андерсена. Я должен дисциплинировать свой мозг и в этом пункте.

Выдумать себе нового человека легко. Куда труднее забыть старого.

Я должен закопать моё прежнее Я в самом дальнем уголке мозга, так глубоко, чтобы и сам больше не смог найти. Запереть на замок и потерять ключ. Возвести заградительную стену, прочную, непрозрачную стену и замуровать за ней всё, что входит в состав моего старого Я. Спрятать его не только от других, но и от себя самого. Пирамида, в которой никто не сможет найти мумию минувшей жизни.

Ходы, ведущие в никуда. Ловушки.

Мне позволено думать только так, как думал бы Андерсен. Чувствовать как Андерсен. Видеть сны как у Андерсена.

Что может сниться моему гомункулу?

Такому, каким я его выдумал, фантазия не породит сложных картинок. Любой сон как калейдоскоп. Во всё новых картинках отражается только то, чем жизнь успела наполнить картонную трубку. Кому в узор памяти не попал голубой камешек, тому не привидится в мозаике его снов голубое небо.

Андерсену будут сниться простоватые сны. Пахнущие навозной кучей. Может, в них появится женщина – первая, расстегнувшая ему ширинку. Она была старше него, представляю я себе, и это была деловитая случка, по-быстренькому в соломе или за сараем. Он при этом не сплоховал. Кто всю жизнь имеет дело со скотом, тот знает толк в таких вещах. Легко представить, что и годы спустя это ещё будет ему сниться. Или он будет летать во сне. Это подошло бы такому человеку, прочно привязанному к земле. Он парит над крышами своей деревни и совсем невесом. Может, он видит стаю птиц, улетающих на юг, и они приглашают его с собой. Он хотел бы примкнуть к ним, но не может их догнать.

Или он видит во сне войну. Война снится каждому.

Ну или, это было бы самым естественным, его машина сновидений выплёвывает какое-то детское воспоминание. Его отец, так я себе представляю, был суровый человек, не злой, но такой, которого жизнь научила брать с собой палку, чтобы стадо не разбежалось. Может быть – так я себе рисую, – в его снах появляется эта палка и занесённая рука отца, и он хочет убежать, а ноги не сдвигаются с места, и он с криком просыпается.

Или он вообще не видит снов. Заваливается вечером в тупое изнеможение, а утром снова выбирается из него, без какого бы то ни было воспоминания о ночных похождениях или ужасах. Если спросить, что ему снилось, он посмотрит на тебя непонимающе и скажет: «Я спал».

Боюсь, когда я окончательно стану Андерсеном, мне будет скучно.

21

Кое-что случилось – или я себе вообразил, что оно случилось, – чему я не нахожу логического объяснения. Нечто, чего не может быть.

Я должен это обдумать. Спокойно обдумать. Без волнения.

Мне удалось свести обе мои руки. Это и само по себе было необычно, поскольку мои конечности по-прежнему во многом двигаются вне моего контроля. Но что после этого произошло…

Я ожидал нащупать культю моей левой руки. Но там была совсем не культя. Там были пальцы. Совершенно однозначно пальцы.

Там была кисть. Что-то вроде кисти.

Этого не могло быть, но это было так.

Касание – стыковка, если угодно – длилась недолго. Потом руки снова разошлись – помимо моей воли – и всё было позади.

Но я успел ощутить. Мне казалось, я ощутил. Я совершенно уверен, что я это ощутил.

Пальцы и всё же не пальцы. Неправильные пропорции. Пять смешных, коротких пеньков. Но они шевелились.

Если бы я был сумасшедшим, разве бы я тогда не вообразил себе полноценную кисть?

У меня всегда были крупные ладони, ещё с детства. Когда я начал брать уроки скрипки у Рёшляйна, тот сказал, что мне было бы лучше стать пианистом. Уже тогда я мог бы охватить целую октаву.

То были недоделанные пальцы. Такими они казались на ощупь. Зачатки пальцев.

Есть живые существа, саламандры или ящерицы или как там они называются: когда им отрывают хвост, у них вырастает новый.

Но ведь не у людей же.

Думать до конца.

Может, они – кто бы они ни были – превосходят нас и в этой области? Может, они разработали метод, позволяющий активировать эту способность у всех живых существ? Может, моя кисть отрастает заново?

Можно было бы даже представить себе – но представить себе можно всё что угодно, – что я вовсе не узник тюрьмы, а нахожусь в лаборатории. Что меня сделало для них интересным не какое-то подозрение, а всего лишь отсутствие кисти. Что всё это род эксперимента. Это было бы мыслимо…

Я не хочу так думать, чтобы не впасть в панику.

Я не хочу так думать.

Теперь левая кисть коснулась правой. И здесь тоже: пеньки.

22

Недоделанные пальцы. Словно ещё не отросшие щупальца каракатиц.

Не думать об этом.

На обеих кистях.

Как будто они встретились где-то в море – и испытующе друг друга ощупывают.

Если существует оптический обман, должен существовать и осязательный. «Потому что того быть не может, чему никогда не бывать». Я всегда любил это стихотворение.

Мне надо прекратить искать объяснения. Если чесать больное место, оно только воспалится. Надо иметь силу воли его игнорировать.

Думать о чём-нибудь другом.

Как будто у меня две крошечные кисти.

Не думать о ладонях. А если думать, то не о моих.

Я знал одного человека, кисти которого были отлиты в бронзе. Можно было их купить в универмаге, в музыкальном отделе. Можно было положить их дома на пианино, рядом с бюстом Моцарта или Бетховена.

Он был пианист, очень известный человек. Госпремия, почётные медали, то-сё. Его имя знали даже люди, которые вообще не интересовались музыкой. Звезда. У меня у самого были его пластинки. Моцарт, соната ми-бемоль мажор, вместе с одним итальянским скрипачом. Очень хорошо сыграно, разве что чуть-чуть механически. Особенно в первой части слишком быстро. Как будто они торопились, чтобы уместиться на одной стороне пластинки. Но блестяще.

Он застраховал свои кисти, за сто тысяч или за миллион, какая-то безумная сумма, которая должна была главным образом послужить рекламе. Интересно, выплатили бы они ему страховку, если бы он не повесился сам?

Из-за своей известности он считал себя неприкосновенным. В одной гастрольной поездке стал курьером для одной антигосударственной группы и вёл себя при этом очень по-дилетантски. Переоценил своё хитроумие. Ему дали доиграть его концерты и взяли только, когда он вернулся в страну. Впервые сидя передо мной, он был ещё заносчив.

Речь шла о его контактах, о людях, по заданию которых он действовал. Он хотел сыграть молчаливого героя, думал, наверное, что для него закон не писан.

Я положил перед ним его отрезанный средний палец и поставил на граммофоне «Molto Allegro» Моцарта. Он рассказал нам больше, чем мы хотели знать. Все имена. Всё вообще. Потом повесился в своей камере.

Я разрешил не отнимать у него ремень, как полагалось по предписанию. Он был действительно великий музыкант. Разве чуть-чуть иногда механичен.

23

Я стараюсь избегать соприкосновения моих рук.

Я боюсь и того, и другого: что кисть действительно есть. И что её нет.

Своим телом я владею всё лучше. Оно уже многое делает так, как я того хочу.

И слух с каждым днём становится острее. Вот только что я слышал женский голос. Не тот, который я уже знаю. Другой.

Не так-то просто – из одного звучания голоса сделать более-менее надёжные выводы, но в одном я уверен: вот говорит пожилой человек. Седовласый голос. «Сейчас», сказал он. И ещё раз: «Сейчас». И потом: «Вот так вы можете его очень хорошо разглядеть».

Неужто они говорят обо мне? Они наблюдают за мной? Как они это делают, совсем без света?

Но это звучит не как деловой, служебный разговор. Разве они не понимают, что я могу их слышать? Они забыли про это или для дела так и надо? Неважно. Мне нельзя пропустить ни слова. Малейшие обрывки информации могут быть полезны.

Ничего. Снова всё стихло. Очень долгая тишина.

Потом наконец – тоном, который я бы назвалробким – вопрос: «А это его…?»

Другой, чужой голос смеётся. «Да, – говорит он. – Очень мужественный, нет?» Теперь смеются они обе. Звучит счастливо.

Чужое счастье означает, что контроль – в руках других.

«Он, наверное, сейчас спит, – говорит голос, который я знаю. – Обычно он шевелится гораздо больше».

«Может, он просто позирует, когда его фотографируют», – сказал другой голос. Они опять смеются.

Я ненавижу чужое счастье. Меня это приводит в такую ярость, что я моментально даю пинка.

«Вы это видели? – говорит чужой голос. – Это была его нога».

Случайность? Я вытягиваю руку.

«А это рука», – говорит она.

Нога. Рука. Нога. Рука.

«Теперь он танцует».

Надо, чтоб они прекратили смех.

Теперь я снова слышу знакомый голос. Тот голос, с которым мы вместе пели. «Это чудо», – говорит он.

«Это прогресс, – говорит другой голос. – В конце концов, мы живём в двадцать первом веке».

В двадцать первом?

Должно быть, я ослышался.

24

Если бы я знал, как мне вступить с ними в контакт, я бы сейчас сказал: «Я сдаюсь».

Я попытался крикнуть, но моё тело, кажется, больше не знало, как это делается. Так мне и надо. Всё так и должно быть.

Никогда бы не подумал, что бывает такое состояние. Когда у человека начинаются галлюцинации, в этом я всегда был твёрдо убеждён, то сам он не знает, что галлюцинирует. Тогда он видит только то, что воображает себе. Как тот человек со змеями. Он пробыл у нас в разработке всего четыре дня и вдруг всюду начал видеть змей. Ядовитых змей. Чувствовал их на своём теле. Мог описать, как они ползают по его лицу, заползают ему в рот, в глотку. После этого из него уже нельзя было вытянуть ничего вразумительного. Все усилия пошли прахом.

Но – а у меня это совсем иначе – в нём больше не было ни малейшего уголка, в котором он осознавал бы, что всё это лишь воображает себе. Не было в его голове того голоса, который нашёптывал бы ему: «Такого никак не может быть». Для него были только эти змеи и больше ничего в мире.

Я ему завидую. Самое худшее – терять рассудок и при этом знать, что теряешь рассудок.

Я воображаю себе вещи и при этом знаю, что они – лишь моё воображение. Я чувствую ладонь и знаю, что её не существует. Я слышу про двадцать первый век и знаю, что такого быть не может. Вещи кажутся мне реальными, и вместе с тем мой рассудок говорит мне, что они лишь продукт моей фантазии. Мои недогруженные мозговые клетки – это было бы возможным объяснением – пытаются из нехватки чувственных впечатлений сделать слишком обширные выводы.

Одна часть меня знает, что другая часть ошибается. Потому что никак не может быть того, что она…

«В двадцать первом веке», – сказала она. Это означает…

Не поддаваться образам. Бороться с ними. Сосредоточиться на вещах, которые ясны и несомненны. На нейтральных вещах. Для чего ты так много нагромоздил в своей памяти, если в трудные времена не можешь воспользоваться этим аварийным запасом?

«Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?»

Почему именно это стихотворение сейчас пришло мне в голову? [1] (Гёте. «Лесной царь». В переводе В.А.Жуковского (Прим. перев.))

«Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул».

Я не хочу это видеть.

«Ездок погоняет, ездок доскакал…»

25

Родился в 1749 году во Франкфурте, умер в 1832 году в Веймаре. Веймар лежит на Ильме. Ильм впадает в Заале. Заале впадает в Эльбу.

Моя память функционирует. Я мыслю логично. Иначе я не мог бы заниматься своей профессией. Мой рассудок – это вычислительная машина, которая выдаёт безошибочные результаты.

Не может быть того, в чём моя голова пытается убедить меня.

«В руках его мёртвый младенец лежал».

«Это прогресс», сказал седовласый голос. Если я не ослышался. Если я не вообразил себе это.

Должно быть, я вообразил себе это. Или неправильно понял.

Двадцать первый. Этого не может быть.

«Кто скачет, кто мчится».

Эльба впадает в Северное море.

Год, число которого начинается с цифры 2. Это означало бы…

Я родился в 1898 году.

Она не могла такое сказать. Никто не мог сказать такое. Это не имеет смысла.

Но моя голова, моя беспощадно логичная голова настаивает на этом. «Это объяснило бы, почему ты не дышишь, – говорит она. – Почему ты не бываешь голоден. Это объяснило бы, почему у тебя две кисти. Две кисти с крошечными пальчиками».

«В руках его мёртвый младенец лежал».

Снова перестал быть мёртвым.

Это логично, но логика сейчас кажется мне чужим языком. Диалектом племени, к которому я не принадлежу.

Больше не принадлежу.

Это мыслимо. Всё мыслимо.

Если бы это ещё не подходило друг к другу столь соблазнительно. Но я не хочу в это верить. Я даже думать об этом не хочу.

Заале – приток Эльбы. Ильм – приток Заале. Веймар лежит на Ильме.

«Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?»

26

Если раздумья не имеют смысла, в этом повинен тот, кто их думает.

Я не могу верить тому, что я думаю.

А вдруг это всё-таки правда?

Туда и сюда. Вечно туда и сюда. Это разрывает мне мозг.

Если мозг – то, чем думают. Чем вспоминают. Может… Будь это так, как мне видится, здесь должен быть ещё и другой механизм. Тогда можно было бы объяснить…

С другой стороны…

Будь это так, как мне подсказывает мой свихнувшийся рассудок, если, если, если, тогда я вовсе не в заточении. Тогда те люди, голоса которых я слышу… Тогда я…

Даже если это безумие, это всё же какой-никакой метод.

А так бывает? Терять рассудок и при этом всё ещё цитировать Шекспира?

Допустим, исключительно ради аргумента, только в качестве игры мысли, допустим, что мы действительно имеем сейчас 2000 год. Некий год, который начинается с двух тысяч. Тогда я должен был бы давно умереть. Тогда я был бы мёртвый. Но я жив. Я знаю, что я жив. Я мыслю, следовательно, существую.

Шекспир и Декарт. Очень прилично образован для мертвеца.

Допустим, существует что-то вроде повторного рождения. Я никогда в это не верил, но это ничего не доказывает. Осталось вообще не так много из того, во что я когда-то верил. Допустим, человек живёт много раз. Допустим, у него есть душа. Что бы она собой ни представляла. Допустим, природа, всемирный дух, господь Бог, ну, не знаю, допустим, некая высшая власть мыслит экономично и использует души повторно, снова и снова. Допустим…

Должно быть более простое объяснение.

Самое простое: я не сошёл с ума из-за того, что меня заточили, а меня заточили из-за того, что я сумасшедший. То, что ощущается как резиновая камера, на самом деле и есть резиновая камера. Голоса, которые я слышу, мне лишь чудятся. Это бы всё объяснило.

Я не дышу. И это мне не чудится.

Я ничего не ем. Не могу припомнить, что бы я что-то ел. Или пил.

У меня растут пальцы там, где у меня не было кисти.

Если я не сумасшедший, тогда я… Тогда я…

27

От собственных мыслей не убежишь.

Я не сижу в тюремной камере. Это что-то другое. Вот эта женщина, голос которой мне уже так хорошо знаком. Которая со мной пела. Которая сказала: «Это чудо». И в этой женщине…

Только аргумента ради.

В этой женщине… В утробе этой женщины…

Я не дышу, потому что у меня ещё нет потребности в дыхании. Я не ем, потому что питаюсь через пуповину. Потому что получил новое тело. С обеими кистями рук, пальцы на которых ещё не вполне…

Допустим, только ради аргумента, допустим, человек после смерти возрождается, всегда заново. Что его душа достаётся всякий раз свежему телу или выбирает его себе, что она вставляется в это тело как батарейка в фонарик, заново заряжается, свежес-мазывается или как уж там. Допустим, что я вставлен в такое тело. В тело, которое только возникает.

Старый Рёшляйн всегда говорил «con Embryo» вместо «con brio» и всякий раз заново смеялся своей изношенной шутке. Блеял как коза. Старый Рёшляйн…

Додумать мысль до конца.

Если бы это было так, если бы это действительно было так, то я должен был до этого умереть. Тогда Андерсена больше нет в живых.

По крайней мере, это было бы логичным. Родился в 1898 году, последний раз родился, средняя продолжительность жизни, скажем, шестьдесят пять лет – это значило бы, что между кончиной и новым началом прошло, может быть, полвека.

Что могло произойти за это время? Только аргумента ради.

Если память привязана к душе, а не к телу, тогда воспоминания между одной жизнью и следующей всякий раз должны были бы стираться. Потому что иначе существования бы перепутались.

В монастырях средневековья – мы однажды обосновались в таком, потому что там были уже готовые камеры-кельи, – в писчих помещениях этого монастыря когда-то были специалисты, которые умели счищать с пергаментов написанное, выщелачивать чернила или выжигать их или как уж там, чтобы снова было куда записывать новые тексты. Когда всё уже исписано, ничего нового не запишешь. Бойтлин приходял в ярость, если на классной доске после тряпки ещё оставались следы ненужных предыдущих записей.

Должен быть какой-то механизм, устройство, машина, верховная власть, которая проводит тот же процесс над душами умерших. Измельчитель бумаги, уничтожитель воспоминаний.

28

Если действительно всё протекало таким образом, только аргумента ради, то почему это не сработало в моём случае? Это непорядок, что я помню себя. Я должен быть чистым холстом, ожидающим первых прикосновений кисти. Я имею на это право.

Я не должен бы знать даже, что такое холст.

И почему, если уж я себя помню, то почему только до того момента, когда я стал Андерсеном? Почему одна часть стёрта бесследно, а другая нет?

Вот как можно было бы это связать:

Я тогда твёрдо вознамерился спрятать всё, что было до Андерсена, заставить окончательно исчезнуть, даже от меня самого. Неужто мне это так хорошо удалось? Может, я потому и помню эту свою жизнь, что в последней жизни так основательно её забыл?

Это было бы представимо.

Потом мои воспоминания не были стёрты потому, что они их не нашли. Кто бы там ни были эти «они». Ангелы, черти, инопланетяне. Может, всего лишь машина, обслуживаемая приспешниками забвения. Стоят у конвейера душ и начисто отдраивают память. Андерсена они соскребли, счистили, смели прочь, измельчили его обломки, сожгли, растворили в кислотной ванне. От Андерсена не осталось ничего.

Но то, что было раньше, в то время, когда я носил совсем другое имя и вёл совсем другую жизнь, от них ускользнуло. Поэтому оно всё ещё прочно прилеплено к моей душе, как нагар на сковородке. Оно всё ещё часть меня, хотя ему уже давно нельзя быть частью меня.

Если допустить, что моё Я, рождённое в 1898 году, дожило до семидесяти лет, да пусть всего до шестидесяти, то у него были в запасе целые десятилетия, чтобы упрятать все воспоминания о его изначальном существовании. Само знание о том, что вообще есть такой тайник. У меня было потом достаточно времени, чтобы нагромоздить сверху другие, искусственные воспоминания. Как заваливают труп ветками и листвой.

Поэтому они не заметили, что тут есть ещё что-то другое. Поэтому они не ликвидировали его, и поэтому я всё ещё помню его.

Тогда как от Андерсена осталось только то, что я замышлял о нём, прежде чем стать им.

Это на меня похоже: врать я всегда умел очень хорошо.

И теперь должен вспоминать, что когда-то был тем, кто наводил страх на других. Кто чего-то добился. А что я теперь?

Ничто. Неготовая кучка телесных клеток. Головастик.

29

Представление удручающее, но я должен его принять. Если древо познания приносит только гнилые плоды, придётся давиться ими.

Я никогда особо не задумывался о том, как функционирует мир. Предоставлял это профессиональным болтунам, духовным лицам и философам. Зачем мне было ломать голову над вещами, которые нельзя ни доказать, ни проверить? Я практический человек и представлял себе практический универсум. Простой круговорот. Живёшь, пока не сломаешься, а потом перестаёшь жить. Без продолжения. Без «после того». Кто думает иначе, в этом я был убеждён, тот обманывает себя. Я всегда был горд тем, что обхожусь без самообмана.

Я ошибся. По другому части паззла не сходятся. Даже если мне не нравится картинка, которая из них получилась.

Я вышел из той двери. Андерсен вышел из той двери, шагнул в стёртое из памяти время, они меня схватили или не схватили, посадили в заключение или выпустили, так или иначе, я прожил жизнь как Андерсен, долго или коротко, я существовал как Андерсен, пока не износилось тело, старое тело, у которого была только одна кисть, разрушилось ли оно от несчастного случая или было съедено болезнью.

Должно быть, так оно и было. Чего-то такого я и ожидал. Прах во прах.

Только этим дело не кончилось. Карусель крутилась дальше. Кто ещё не накатался, кто хочет ещё раз? Пять кругов двадцать пфеннигов.

Ягнёнок-беее, глаза у которого увлажнялись всякий раз, когда он думал о том свете, однажды принёс нам на урок картинку, одну из тех оглупляющих картинок в пастельных тонах, на которой был изображён больной ребёнок в кровати, нет, не больной, а мёртвый, родители стояли рядом, отирая слёзы, а из груди ребёнка выпархивала вверх его душа в венце из света. На верхнем краю картинки уже ждали ангелы, чтобы восприять её.

Хуже нет для меня, чем признать хоть в чём-то правоту таких людей, как учитель по катехизису Лэммле.

Разумеется, не в отношении ангелов. Хотя никто не порхает по облакам на белых крылышках. Но вот душа…

Я должен подыскать для этого другое слово. «Душа» имеет затхлый душок воскурений.

Неважно, как я это назову, я должен привыкнуть к мысли: для меня начинается новый круг карусели. Я не выбирал себе лошадку, на которой теперь сижу, но мне придётся на ней скакать.

Хоп, хоп, всадник.

Если он падает, то кричит.

30

Логически мыслить до конца.

Если это так, я не могу быть единственным. Не я первый. Если это могло случиться со мной, должно было случаться и с другими.

Это объяснило бы многие необычные вещи. Вундеркиндов и гениев. Моцарт ещё маленьким мальчиком понимал в музыке больше, чем Рёшляйн в старости. Может быть, Вольфганг Амадей уже до этого был музыкантом, играл в придворной капелле на скрипке или на фортепьяно, может, его воспоминания о том, чему он обучился, по каким-то причинам не были стёрты, может, поэтому он смог начать с того, чем другие заканчивали.

Может, Моцарт был какой-то неисправностью системы.

Он умер молодым. Вполне мыслимо, что и это связано с тем же. Он был слишком блестящим, поэтому им бросилась в глаза неисправность, и они её устранили.

Кто бы ни были «они».

«Любимцы богов умирают молодыми», – это мне пришлось однажды переводить на уроке латыни. Боги? Тут я сомневаюсь. Почему в универсуме всё должно происходить не так, каку людей? Когда нижестоящая инстанция хочет замять свою ошибку, она ссылается на вышестоящих. Спихивает ответственность выше по лестнице. «Я всего лишь подчинялся предписаниям», – говорят они в таких случаях.

Возможно, такие ошибки случаются чаще, чем можно представить. Они делают свою работу спустя рукава; или их машина износилась, кто их знает. По большей части это всего лишь мелкие недочёты. Один помнит наизусть стихотворение, которое никогда в жизни не учил, другой вспоминает ландшафт, где никогда не был. Небрежность. Уборщица поленилась заглянуть за шкаф и вытереть пыль как следует.

Как правило, такие мелкие отрывы от группы не бросаются в глаза даже тем, с кем случаются. Как нечаянный фальшивый тон не слышен в грохоте симфонического оркестра. Маленькие ошибки постепенно затемняются, как в кино царапины на плёнке. Или этому находится какое-нибудь безобидное объяснение.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *